Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер

Наконец, 15 февраля министр юстиции Тирак, сославшись на приказ Гитлера, сообщил о создании полевых судов во всех прифронтовых районах. В официальной мотивировке закона говорилось, что суды образованы для ускорения судопроизводства. Полевые суды состояли всего из трех человек: судьи и двух заседателей — представителей нацистской партии, вермахта, полиции и войск СС. Суды эти выносили, как правило, только смертные приговоры, и их «пропускная способность» была необычайно велика. За последние месяцы войны по приговорам полевых судов были расстреляны тысячи людей. Нацистская печать и радио во всех подробностях сообщали о казнях «изменников родины». Таким образом, Гитлер изыскал еще одну возможность удовлетворить снедавшую его жажду мести, разрушения и крови.

В феврале 1945 года фюрером овладела новая идея: официально объявить о том, что Германия не считает себя более связанной Женевскими конвенциями о правилах ведения войны, и в широких масштабах начать химическую войну. План Гитлера имел вполне реальную базу. Как раз в это время в лабораториях «ИГ Фарбениндустри» были получены два новых отравляющих вещества — «табун» и «сарин». Только страх перед тем, что ядовитые газы задушат и нацистскую «элиту», заставил Гитлера в конце концов отказаться от этой затеи.

Примерно в то же самое время в мозгу фюрера созрел другой чудовищный план. Он решил устроить напоследок гигантскую резню среди миллионов узников фашистских тюрем и лагерей. В бомбоубежище к Гитлеру прибыл руководитель одного из главных управлений СС Бергер. Фюрер вызвал его для того, чтобы обсудить с ним меры по умерщвлению узников концлагерей, эвакуированных в Баварию. В Баварию была вывезена группа заключенных — известных в прошлом политических деятелей, немецких и иностранных.

О своем разговоре с фюрером Бергер рассказал следующее: «Рука у него дрожала, нога тоже, голова дергалась и он не переставая выкрикивал: «Всех расстрелять! Всех расстрелять!»

В последние недели в гитлеровских концлагерях творилось нечто поистине чудовищное. Часть заключенных была уничтожена прямо на месте. Другую часть, и притом большую, начали увозить в глубь Германии, чтобы умертвить там. Ликвидировав лагеря в районах, которым угрожало вторжение войск союзников, гитлеровцы надеялись скрыть следы своих преступлений. Уже сама эвакуация концлагерей превратилась в акцию убийства — лишь очень незначительная часть заключенных прибывала на новое место назначения: большинство узников либо умирали в дороге, либо были уничтожены.

Воистину на последнем этапе существования гитлеровской Германии в стране разыгралась оргия убийств. Приказ следовал за приказом. Уничтожить узников концлагерей! Освободить тюрьмы! Ликвидировать находящихся в них заключенных! Полевые суды! Расстрелы! Расстрелы! Виселицы! Виселицы! Уже самый язык приказов чудовищен. Это не обычный канцелярский язык, а язык убийц. В § 6 приказа о создании полевых судов говорилось: «Смертный приговор приводить в исполнение через расстрел поблизости от места суда, А если дело идет об особенно бесчестных подлецах, то — вздергивать их на виселицу». В секретном приказе, разосланном комендантам 20 лагерей, рекомендовалось применять особую «упрощенную обработку ликвидированных особей» (жертв массовых казней. — Авт.) с целью «экономии бумаги и времени». В другом приказе, касавшемся концлагерей, в конце добавлено: «Следы обезвреживания (казней. — Авт.) тщательно устранять».

Крейслейтер Кенигсберга выпустил воззвание, в котором призывал: «Убивайте каждого труса, умника и пессимиста!»

В воззвании Геббельса от 23 апреля, которое было помещено в армейском листке «Панцербер» (газеты в Берлине уже перестали выходить), говорилось: «Запомните: каждый, кто агитирует или просто одобряет мероприятия, ослабляющие наше сопротивление, — предатель».

Но на бумаге все это выглядело даже безобиднее, чем в жизни. На практике судьи в полевых судах были желторотые мальчишки, вновь испеченные каратели, опьяненные неожиданной властью над жизнью беззащитных людей. Отбросив все формальности, всякий намек на судопроизводство, они вешали на перекрестках и вдоль дорог своих соотечественников. Иногда они прикрепляли им к груди табличку с надписью, вроде следующей: «Я, унтер-офицер Леман, был слишком труслив, чтобы защищать женщин и детей. Поэтому я и повешен здесь». Иногда обходились и без табличек.

В последние дни Гитлер был одержим особой яростью.