Прискорбные обстоятельства

— Сегодня суббота, — говорю я раздумчиво, а на самом деле тяну время: авось придумается что-нибудь, себе не в ущерб, а девочке в радость. — У меня есть одно невыполненное обещание. Можешь не пойти на работу? Отлично! Тогда одевайся теплее, через полчаса я за тобой заеду.

Капустина замолкает, и я слышу на расстоянии немыслимое, то, что ни при каких обстоятельствах не могу слышать, — как трепещет жилка у нее под кожей. Потом глубокий вдох, и еще вдох, словно она вынырнула из воды и хватает ртом воздух, и следом торопливое: я мигом, через полчаса буду готова!

Вот оно, счастье грядущей встречи! Что перед этим ничтожным мигом недоверчивое, длиной в два месяца несчастье напрасного ожидания?!

Я принимаю душ, торопливо бреюсь, надеваю теплые джинсы, свитер и меховую куртку и несусь в гараж — прогревать двигатель автомобиля. Надо бы выпить чашку кофе, но время поджимает: вот-вот обещанные полчаса истекут, а заставлять влюбленную женщину ждать вас, да еще на морозе, — верх махрового жлобства.

Пока двигатель прогревается, я отгребаю наметенный за ночь к воротам снег, потом возвращаюсь в дом и выпроваживаю окопавшегося на кухне под батареей Абрама Моисеевича — пусть проветрится, пока стрелка термометра немногим ниже нуля, — и наконец выезжаю из дома.

Улица почти безлюдна, в приоткрытое окно тянет бодрящим холодком, а еще доносится веселое шуршание протекторов шин по прикатанному насту дороги.

— «Пошло слово любовь», — враспев бормочу я, ощущая странное, молодецкое возбуждение, как некогда, очень давно, перед первым в своей жизни свиданием.

И в самом деле, пошло! Сейчас не говорят «люблю», а насмешничают — «занимаюсь любовью», то есть… И без слов понятно, что подразумевает это многозначительное «то есть»… Любить и спать — две не исключающие друг друга, но по определению разновеликие вещи, потому что первая может обходиться без второй и все равно останется любовью, тогда как вторая без первой обозначается в великом русском языке совершенно другим словом…

«Как все-таки приятно, как хорошо быть любимым! Горько, когда не можешь ответить взаимностью, но все равно хорошо! Это как горным воздухом надышался или после грозы озоном…»

Я отворачиваю с дороги на проезд к дому Капустиной, и она бежит мне навстречу, оскальзываясь и, словно планирующая с высоты с раскинутыми крыльями птица, неловко балансируя расставленными руками. С разбега она впрыгивает в машину и, сияя глазами, отважно прикасается к моей щеке холодными непослушными губами.

— Замерзла? — спрашиваю я и, неожиданно для самого себя, целую ее в ответ. — Заметь, я не опоздал. У меня еще три минуты в запасе.

— Вышла немного раньше. Или мне в окно выглядывать, приехал ты или нет? — Она засматривает мне в глаза и одновременно поправляет на себе меховую шапочку, одергивает рукава куртки, убирает выбившуюся прядку волос за ухо, снова засматривает и наконец спохватывается: — Вот! Это тебе!

Я разрываю цветастую упаковку, под ней — фирменная белая коробочка с «паркером». Девочка сошла с ума! С ее ли зарплатой раскошеливаться на такие подарки! Но мои нахмуренные брови и грозный вид расшибаются о вопрошающий, как у счастливой школьницы, взгляд: ну что, угодила? Я так хочу угодить! И вместо того чтобы отшлепать хорошенько, я целую ее благостно в губы — еще одна непростительная оплошность, которая когда-нибудь вылезет мне боком.

Она уже отогрелась, и губы у нее мягкие и сладкие, как у чувственного подростка. Но поцелуй умелый и, если бы не сбой дыхания, вышел бы на славу.

— Ах! — откидывается она на спинку сиденья и дышит в полную грудь. — Мне кажется, я так тебя люблю! Так люблю!

— Не произноси это слово, оно затрепано, как сборник анекдотов в вагоне пригородной электрички, — запоздало спохватываюсь я и неуклюжей болтовней пытаюсь размыть жуткий смысл сказанного. — Давно, еще до твоего рождения, об этом написал Пастернак. Вот послушай:

Пошло слово любовь, ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую.

— Пожалуйста, переименовывай! — проказничает Капустина. — Только я все равно…

— Что все равно?

— Не скажу! И попроси — не допросишься! — Она ерзает на сиденье, и лучисто сияет, и улыбается, как это умеют только дети и влюбленные. — Придумает же такое этот твой Пастернак! А куда мы едем?

— Куда? Один старый обманщик очень давно пообещал доверчивой и наивной особе женского пола… М-м…

— Не тяни! Я ужасно любопытная, совсем как сорока. А ты специально тянешь…

Но я молчу и делаю вид, что высматриваю что-то на противоположной стороне дороги, потом открываю бардачок и долго там роюсь, включаю и выключаю «дворники», смотрю в зеркало заднего вида.

— Ах, так! — не выдерживает Капустина и несильно колотит меня кулачком в предплечье. — Я теперь ни капельки тебя не боюсь! Сейчас у меня выгребешь по полной программе!

— Что за сленг у молодой привлекательной женщины? Кто скажет, где эта леди нахваталась таких слов? «Выгребешь по полной программе…» Еще и дерется в придачу!