Прискорбные обстоятельства

Снова я сажусь за руль и еду, и наворачиваю километры по городу, по этой чуждой каменной пустыне, сплошь занавешенной темным полотнищем с пропалинами зажженных окон. Но куда ехать на ночь глядя? Кто меня ждет, кто думает обо мне? И тут я полной мерой осознаю, что, по сути, один в этом мире, что в случае чего мне некуда пойти-податься. Может быть, только Капустина?..

Как нашкодивший мальчишка, я на первой передаче подкрадываюсь к ее подъезду, но не могу заставить себя набрать номер и сказать: Света, мне погано, впусти меня погреться! Вместо этого я, не выходя из автомобиля, до хруста в позвонках выворачиваю шею и долго смотрю на знакомое окно — оно едва тлеет из-за задернутой плотной шторы, как бывает, если в комнате горит одна лампочка: ночник в двадцать пять ватт, либо настольная лампа, либо бра над изголовьем дивана…

«Ты об меня вытер ноги», — сказала она там, у дамбы. Может быть, что и вытер. В этом мире всегда так было, есть и будет: ты вытираешь, о тебя вытирают… Давеча не повезло тебе, девочка, полчаса назад — мне… А выход один: надо научиться прощать. Не всех скопом, а друг друга. Нас и без того прискорбно мало — тебя, меня, жены, будь она неладна! — тех немногих, к кому можно без чувства отвращения и брезгливости прислонить голову…

13. Свет чужого окна

— Что с тобой? — с порога спрашивает меня Капустина; по глазам вижу, что ей немного неловко — час поздний, и, судя по халатику, наброшенному поверх ночной сорочки, мой нежданный визит поднял ее с постели, — но и тревожно за меня. — Что-то произошло? Заходи, не стой на пороге. По ногам тянет, еще, чего доброго, простудишь.

— Чаем напоишь? — говорю я первое, что взбрело в голову; и правда, зачем девочке знать о том, что меня печалит!

Она молча кивает, затем отступает в комнату и торопливо накидывает на разобранный диван покрывало. Край простыни упрямо высовывается, а на подушке видна свежая вмятина, оставленная ее телом. Но эти простыня и подушка — сущие пустяки по сравнению с кружевным треугольником ночной сорочки, белеющим у нее на груди, между отворотами халатика. Наверное, нет ничего более трогательного и возбуждающего, чем собравшаяся в своем логове ко сну полуодетая молодая женщина, застуканная там внезапно.

У меня перехватывает дыхание, и этот сбой, а еще, по всей видимости, мой одичалый, все подмечающий, волчий взгляд приводят Капустину в замешательство. Смятенными, неверными пальцами она комкает несчастный халатик, тщетно пытаясь упрятать под его отвороты такую соблазнительную откровенную белизну. Вот если бы я заранее позвонил и сказал, что хочу провести с ней ночь, мизансцена была бы иной. Но мое внезапное появление застало девочку врасплох, потому не совсем понятно, особенно после недавнего отвратительного проступка на дамбе…

— Проходи, — лепечет она и одной рукой прихватывает и удерживает у горла непослушные отвороты, а другой поправляет, одергивает полы халата. — Я сейчас, только поставлю на плиту чайник…

— Давай-ка на кухне, — невольно улыбаюсь я и, чтобы девочка успела прийти в себя, тяну время: отворачиваюсь к вешалке, неторопливо цепляю на плечики дубленку, потом наклоняюсь и расстегиваю замки на ботинках. — Для того и кухня, чтобы чаевничать там. У тебя какое варенье? Вишневое? Лучше вишневого не бывает!

— У меня нет вишневого, — с легким шелестом проскальзывает у меня за спиной на кухню Капустина. — Есть мед. Он хороший, из акации, только чуть-чуть засахарился. Но для настоящего меда это не страшно…

Согласен на мед, на чай без меда, на вечер без чая! Так уж вышло, что теперь я на все согласен.

Кухня у Капустиной не очень большая — стандартная кухня на семью из двух с половиной человек, как однажды пошутил по такому же поводу Кукса, — но теплая, уютная, обжитая. И даже если это не совсем так, я все равно сказал бы: теплая и уютная, потому что на время отыскал для себя угол — между холодильником и кухонным столом. Что ни говори, не самое худшее пристанище! Теперь еще одна задача — позабыть обо всем, что, по стечению ряда обстоятельств, привело меня в этот дом.

— Хочешь немного коньяку? — оборачивается ко мне от плиты Капустина. — Коньяк так себе, но за неимением лучшего…

Она уже пришла в себя и даже кое-как уложила волосы, встрепанные от соприкосновения с подушкой. Но главное, успела обдумать и решить для себя, прятаться ли и дальше с ночной сорочкой и халатиком. Прятаться не будет, понял я по тому, что отвороты расправлены и уложены на место и нежное потаенное свечение ночных кружев открыто для моих глаз.

Черт подери, где же тот мед, в который я все безнадежнее влипаю?!

— Если только в чай, — ответствую я, чуть помедлив, стараясь говорить буднично и не застревать на кружевах взглядом; теперь мне есть на что не смотреть, и эта задача должна отвлечь от печальных мыслей об истинной причине моего позднего визита. — Несколько капель коньяка придают чаю особый, изысканный аромат. А пить — уволь, я уже достаточно выпил сегодня.

— И я не стану. Я ведь испугалась, что ты явился за этим. Думаю: как же так, что я буду с тобой, пьяным, делать?