Прискорбные обстоятельства

«Ого!» — перехватил я удивленный и восторженный взгляд Квитко, но не до нее уже было мне. Вторая молодость, бес в ребро, снесло флюгер с крыши — как еще называется подобный взрыв эмоций, очень смахивающий на минутное помешательство? Но как бы сие помешательство ни называлось, я вдруг ощутил себя молодым, раскованным, бесшабашным; ноги не ныли, а снова стали подвижны в суставах, дыхание не сбивалось, кровь не ломилась в виски. И я с наслаждением отжигал, не хуже девиц на эстраде, не подававших виду, но нет-нет да и поглядывающих в мою сторону со своих голоногих высот.

Мы отплясали три танца подряд, и все в одном безудержном ритме, пока наконец из динамиков не потекла плавная, неспешная музыка и мы с Квитко не обнялись, как обнимаются мужчина и женщина лишь в двух случаях: под медленную мелодию или для поцелуя.

— Живы? — спросил я, склонившись к лицу партнерши так близко, что со стороны могло показаться — поцеловал ее в губы.

— Ох! — улыбнулась она, блестя глазами, и поправила выбившиеся у висков пряди волос. — Я не думала, что вы так танцуете. И вообще не думала, что пойдете танцевать. Вы сегодня на себя не похожи: всегда такой важный, неприступный, — и вдруг все навыворот…

— Я скрывал под личиной свое истинное лицо. А если серьезно, иногда хочется почувствовать себя мальчишкой, пошалить или, как теперь говорят, оторваться по полной.

— И мне хочется, — все так же улыбаясь, сказала Квитко, но свет ее глаз внезапно погас, потускнел. — На работе такое впечатление, что тебя заперли в клетку, пропускают сквозь прутья электрический ток и экспериментируют, кто дольше выдержит под напряжением. И вот здесь, во Львове, случился какой-то светлый промежуток в жизни…

— Светлый промежуток у сумасшедшего, — продолжил я словами одного моего знакомого, врача-психиатра психоневрологической клиники, горького пьяницы и законченного пессимиста. — По-латыни — люцидум интерваллум.

— Что вы сказали? У сумасшедшего? Нет, это уже слишком!

— Как знать. Поживем — увидим.

И я обнял Квитко еще сильнее, как если бы намеревался защитить ее от неведомой опасности. А и в самом деле, что может быть опаснее всего для молодой женщины, как не чужой город, объятия малознакомого, себе на уме мужчины, обволакивающие звуки музыки, да еще если сознание притуплено предательским хмелем? Но весь фокус заключается в том, что я и есть эти самые опасность и защита в одном лице! А чего хочу я? И хочу ли я от нее чего-то?

Тут музыка снова взревела, руки наши разжались, и мы очутились по разные стороны круга, в котором замигали, запрыгали, замахали руками какие-то люди, сидевшие с нами за одним столом, и между ними — общая наша знакомая Капустина.

«Чего бы ей не залезть на стол? — недобро подумал я, не без основания подозревая, что и в этот раз вездесущая Светлана Алексеевна нам с Квитко помешает. — Или к бесстыдным девицам на эстраду? Вон как взбрыкивают ногами!..»

Для видимости поплясав еще минуту-другую, я незаметно выскользнул из круга и вернулся к нашему дубовому столу, укрытому за колонной. Мне казалось, что так разумнее: во-первых, не затеряюсь среди этого танцующего балагана, а во-вторых, если хотя бы что-нибудь шевельнулось в груди у моей недавней визави после наших с нею объятий, то самое время ей заметить мое отсутствие и пожалеть, что меня нет рядом. А если нет, если под блузкой у нее пустышка, то так тому и быть: ей — меньше неудовольствия, мне — меньше позора…

Я уселся за стол, налил полстакана узвара — наваристого компота, приготовленного из чернослива, сушеных яблок и груш, отпил несколько глотков и, поглядывая из-за колонны на эстраду, стал рассуждать.