Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев

Немцы вели огонь, укрываясь за стенами здания правления и соседних изб. Они что-то кричали в дыму, отстреливались, пытаясь дать отпор наступающим с юга танкам.

Но тут штрафники открыли огонь с севера, со стороны хозпостроек. Едва переведя дух после стремительного броска по пшеничному полю, по команде Потапова они пошли в сторону площади, перебегая от избы к избе, тесня фашистов.

В ход пошли гранаты. Переменники, охваченные яростью и азартом наступления, напирали, не обращая внимания на усталость и жажду. Бойцы нутром воспринимали каждый орудийный выстрел, выпущенный по эсэсовцам «тридцатьчетверкой» или «семидесяткой», каждый снаряд, пущенный с окраины колхоза самоходными установками.

Эта мощная огневая поддержка наполняла измотанный организм приливом энергии, который казался неисчерпаемым. Кто-то, расстреляв боезапас, бросался на противника с прикладом или штыком наперевес, сходился в рукопашном бою, хватал автомат или винтовку поверженного противника и бежал дальше.

Среди немцев началась паника. Они стали отступать на запад, к реке, на бегу отстегивая и бросая амуницию, сумки и ранцы, и всякую прочую всячину, навьюченную и скрепленную ремешками на спинах. Кто-то, для скорости, расставался и с оружием.

Потапов уверенно вел бойцов к центру колхоза, от дома к дому, грамотно, с проверкой и зачисткой каждого строения, будь то покосившийся сарай или амбар на отшибе двора.

XXXVII

Демьян с Потапычем только успели перекинуться парой слов, еще когда они только вбегали на окраину «Октябрьского». Командир отделения Гвоздева похвалил и сказал, что обязательно, если выживут после атаки, будет ходатайствовать перед старшим лейтенантом Коптюком о поощрении группы и ее командира — Демьяна Гвоздева.

И хотя Гвоздеву, когда они только перебежали через поле, в какой-то миг показалось, что он сейчас просто упадет замертво от усталости, слова Потапыча словно открыли в нем второе дыхание. Да что там говорить: вдохнули вторую жизнь.

Должности-то они во взводе занимали одинаковые, но авторитет Потапова — в недавнем, до штрафбата, прошлом — боевого командира разведки, кавалера орденов, был для Демьяна и для остальных переменников непререкаемым. Он-то в командирах отделения без году неделя, назначен после нелепой и отчасти закономерной гибели Слесаренко, который словно смерти искал, дразнил ее своим бесстрашием, да и додразнился. А вот Потапов — этот кремень-человек — с первых дней в штрафбате стал правой рукой взводного, и по заслугам. Не зря же его Александров, командир отдельного штрафбатовского разведвзвода, до сих пор пытается переманить.

Вот и сейчас Потапыч возьми да и назначь его и остальных из группы в арьергард. Понимает, что Гвоздев «наелся» боя до такой степени, что если сейчас же не дать ему перекур, упадет без сил.

— Спину прикрывайте… И не спорь, Гвоздь… Тут я старшим… — мягко, но непреклонно отрезал Потапов. — А вот и остальные, тебе в подмогу…

К ним, перескочив через поваленный плетень, подбежали бойцы. Демьян поначалу их не признал. Все в надвинутых на лица касках, покрытые пылью и грязью.

— Держите ухо востро… — уже на ходу добавил Потапов. — Тут эсэсовцы, как тараканы, из каждой щели могут выскочить…

— Оно и понятно, Потапыч, они ж пруссаки. Хоть и пятнистые!.. — раздался веселый, до боли знакомый голос.

XXXVIII

Переменник сорвал каску, отирая лоб.

— Аркаша! — не сдержав радостных эмоций, воскликнул Гвоздев.

— Чертяка! Живой!.. Ну, вы тут устроили… — продолжал Аркаша.

С Зарайским прибежал Ряба. Все трое похлопали друг дружку по плечам, при этом стряхивая с гимнастерок толстенный налет пыли. Перешли на шаг и, следуя наказу Потапова, двинулись в сторону площади, по пути внимательно оглядываясь по сторонам и высматривая недобитых фашистов.

— Ряба воды тебе дал? — спросил Зарайский.

Рябчиков виновато спохватился.

— Забыл, товарищ командир, забыл…

— Забыл… — смешно передразнил Зарайский парнишку. — Эх ты, Ряба… Люди тут от жажды чуть не померли… Я вот лично у Потапыча выдул почти всю флягу. Так она, представь, еще чуть холодненькая была!

Он произнес это с таким наслаждением, что Гвоздев невольно сглотнул, протолкнув ком в сухой, как наждак, глотке.

— На вот, Дема, испей. Конечно, нагрелась уже, но все лучше, чем ничего…

Зарайский быстрым движением скинул с плеча вещмешок и вынул оттуда флягу.

— А мы уж подумали, что тебя — все… — проговорил он, деловито отвинчивая крышку и подавая ее Демьяну. — Фома вроде сказал, что сам видел, как тебя «пантера» переехала…

Гвоздев оторвал пересохшие губы от горячего горлышка фляги.

— А ты видел Фомина?.. — почему-то с тревогой спросил он.

Аркаша махнул рукой на правый фланг, туда, откуда по полю удалялась вражеская машина.

— Фома жив, — тут его радость как-то сразу пожухла, и потускневшим голосом он добавил: — Ранен только. Нога… Говорит, если бы не ты, Гвоздь, хана бы ему была. А вот Фаррах погиб…

— Фаррахов?! — воскликнул Рябчиков.

XXXIX

Гвоздев промолчал, а потом глухим голосом спросил:

— Как это случилось?

— Из танка его… — выдохнул Зарайский. — «Пантера» за танкистами нашими прилепилась в хвост.