Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Так или иначе, логика подобных рассуждений была настолько странной и так обескураживала Стебницкого, что он начал обращать пристальное внимание на то, как корякские женщины и мужчины воспитывают детей. Как и писания Билибина, записи Стебницкого часто окрашены тоном превосходства и насмешки, характерным для большинства ранних этнографических описаний. Стебницкий, в частности, любил перемежать собственные рассуждения о проблемах школьного образования этнографическими зарисовками детской психологии и игр. В одной из статей, на удивление свободной от пропагандистских штампов, он говорит о том, как родители-коряки радуются своим детям и как их любят. Но при этом он рассказывает также о хозяйственных поручениях и тяжелых работах, которые всецело лежат на детях с самого раннего возраста. Таким образом, согласно Стебницкому, дети выполняют ту же работу, что и взрослые, в соответствии с разделением труда по гендерному признаку [Стебницкий 1930: 44–45]. Например, в 9–10 лет мальчик в первый раз идет пастухом в стадо, независимо от пастбищных и погодных условий. Мальчики также охотятся, заготавливают дрова, порой им поручают двух – или трехдневные поездки к торговым пунктам, чтобы обменять пушнину на продукты, привезенные из других регионов. Девочки вместе с мальчиками помогают родственницам ловить рыбу и готовить ее к сушке. Так же, как их тетки, матери и бабушки, они выделывают кожу и шьют из нее красивую одежду. Эти трудовые повинности вырабатывали в детях раннюю самостоятельность и независимость, что Стебницкого, безусловно, восхищало. Сегодня коряки утверждают, что именно эта независимость и самоуправление были у них отняты.

Культурные и политические преобразования, призванные превратить сметливых и самостоятельных детей в зависимых от государства граждан, происходили постепенно. Чтобы осуществить столь глубокие культурные изменения, требовались масштабные политические преобразования, которые проникли бы в сердца людей и перевернули их взгляды на жизнь. На севере Камчатки, как и повсюду на севере России, процесс превращения самоуправляемых и самостоятельных субъектов в зависимое и политически неравноправное население стал возможен, прежде всего, благодаря внедрению системы образования, которая отчуждала детей от их семей, а людей от земли. В последнее время большое внимание уделяется пагубным последствиям системы школ-интернатов [Bloch 1996]. Здесь я сосредоточусь на отношении к этой системе самих коряков.

Понятие «интернат», без сомнения, вызывает вопросы и может во многом ввести в заблуждение. Когда речь идет о системе образования на Дальнем Востоке России, под этим словом подразумевается тип школ-интернатов, структурно схожих с аналогичными учебными заведениями для коренных народов в Австралии, на Аляске и севере Канады. На севере Камчатки, как и повсюду на севере России, детей насильно забирали из родительских семей, чтобы они росли в образовательной среде, где царит государственная идеология. Поощрялась зависимость; самостоятельность, напротив, не поощрялась. Жилье, одежда и образование для коренных жителей Севера были бесплатными, но в то же время отчуждали детей от старших поколений и их образа жизни. Когда эта система образования была введена в действие, она вызвала среди корякских оленеводов беспокойство, возмущение и растущее сопротивление. Корякские старейшины, с которыми я говорила, рассказывали, что не хотели отпускать своих детей. Ведь в школе их не научат ни ухаживать за оленями, ни охотиться на нерпу. Их не научат дубить и выделывать шкуры, и вообще не дадут знаний, необходимых человеку, который в одиночестве проводит долгие дни в тундре. Эти тревоги и волнения резко контрастируют с бодрым тоном этнографов, восхваляющих быстрый успех государственного образования в самых отдаленных уголках тундры [Сергеев 1934]. Этнографические описания изобилуют статистическими данными и таблицами, каждая из которых иллюстрирует и подтверждает нарратив о неуклонном прогрессе в образовании. Эти данные, возможно, содержат много точных деталей, но для многих знакомых мне коряков такие цифры были сопряжены со страданиями. В конце концов, сквозь них пробивается сама жизнь.

Многие рассказы о школе, которые я слышала на северо-восточном побережье, наводили на мысли о страданиях и жестоком обращении. В то время почти все знакомые мне коряки обвиняли государство в том, что их отрывали от семьи и друзей, запрещали общаться на родном языке и есть привычную пищу: такие продукты, как юкола и тюлений жир, были объявлены вне закона. Школьный режим, по их описаниям, был карательным и жестким. «Звонок заставлял нас вставать, звонок заставлял нас есть, мы все делали по звонку», – рассказывала одна женщина. Многие описывали ситуации, научившие их недоверию и обману. Одна история о последствиях обучения в интернате кажется мне особенно показательной.