Проклятие Ивана Грозного. Душу за Царя

   — А за своё зла не держу, — продолжил бывший митрополит. — Слушать клевету и отвергать слова правды — то ж не грех, ошибка...

Царь вздрогнул. Мог ли ошибаться помазанник Божий? Тот, кто должен искоренить зло на Святой Руси накануне Страшного Суда? И пусть мучаются тела, распахиваются в истошных криках рты пытаемых, тянет сладким запахом поджаренного человеческого мяса — главное, чтобы души предстали пред престолом Христовым чистыми, как первый снег.

Для того и старался. Для того и опричнину создавал...

Или?

Тот страх, суетный, но каждодневный. Неужели он всему причина? И не в ересях дело, а в пошлой боязни потерять трон?

   — Ступай с Богом, — Филипп перекрестил коленопреклонённого царя. — Не я тебе судья, но Он.

Иван Васильевич выпрямился во весь свой немалый рост, посмотрел на опального патриарха. Маленький, иссохший (посты изнурили или кормят тут плохо?), а сил в нём побольше будет, чем в любом из опричного войска. Истинно говорят, что дух сильнее тела...

   — Пойду, — сказал царь. — Ответь только напоследок, владыка... Цепи на тебе... это тоже — моим именем?

   — Твоим, — не стал спорить Филипп.

Вздёрнулась кверху царская борода, инок видел, как перекатились желваки, побледнело лицо государя.

Иван Васильевич ничего не сказал, кивнул только и подошёл к двери. Короткий стук, петли скрипнули, и царь шагнул в распахнувшуюся перед ним темноту, слабо подсвеченную неверным огнём светильника. Как в ад сошёл — уже при жизни.

Поздоровавшись, но не простившись.

Филипп недоумённо посмотрел на икону. «Вразуми, Пресвятая Богородица, и скажи, что делать мне». Не такого разговора ждал с царём, ох, не такого... Ждал угроз; возможно — немедленной и страшной гибели от рук царского палача. Но не просьб о прощении.

От раскрытой двери дохнуло холодом. Филипп зябко поёжился, сделал шаг к тёмному проёму. Навстречу, к ногам инока, легла расплющенная тень.

Малюта Скуратов, войдя в келью, сдёрнул с головы шапку, неуклюже поклонился. Левой рукой снял, заметил Филипп. А что в правой? Взгляд уловил отблеск металла.

Значит, всё-таки смерть? И не обманулся Филипп в царе? А как хотелось обмануться, Господи, как хотелось!

Но в руке был не нож, а ключ. Малюта, стараясь не встречаться с Филиппом взором, быстро освободил инока от оков, отбросил их, как сор, в тёмный угол кельи. Затем государев палач истово перекрестился на икону Успения, поклонился — сначала образу, потом — Филиппу, сказал:

— Прости, владыка, если силы на то Господь даст...

И вышел прочь, как и царь, не простившись. Возможно, был не уверен, что услышит в ответ хоть что-то хорошее.

Умной дождался сначала царя, а затем и Малюту.

   — Не благословил похода — словно себе под нос произнёс Иван Васильевич. — Но и не проклял. Меня простил. А не это ли главное — жить, отринув злобу и суетность? Не этому ли учил нас Господь?

Умной и Малюта промолчали. Государь говорил. И не желал слушать других.

   — Скажи, боярин, — царь повернулся к Умному, — всегда ли соблюдаешь ты заповеди Божьи на моей службе?

   — Нет, государь, — не стал лукавить Умной.

   — И чей в том грех — мой или твой?

   — Ничей, государь. Думаю, что неподсудны мы за содеянное, не для себя творим это, на благо Родины.

   — А что, если ошибаемся?

   — Человек может ошибиться, государь. Но страна — нет. Русь не может, она у нас Святая!

   — Складно говоришь... И, возможно, веришь собственным словам.

   — Верю, государь.

   — А я — тебе. Пока верю.

Обратно к выходу шли тем же порядком: Малюта — первым, затем царь и замыкающим — Умной-Колычев.

   — Как митрополита содержите? — спросил во дворе Иван Васильевич склонённые перед ним спины. — Сейчас же перевести в лучшие покои!

Соглядатай Кобылин первым метнулся внутрь. За ним — несколько опричников.

Всё описано в Святом Писании. Вначале было слово, так ведь? Слово клеветы рассорило царя и митрополита. Слово правды и раскаяния должно исправить содеянное.

Степан Кобылин первым делом решил приготовить новую келью для Филиппа.

Это ускорило гибель опального митрополита. И, вероятно, спасло жизнь соглядатая.

Филипп закрыл дверь кельи, чтобы не выпустить наружу тепло.

Но, не успев отойти от неё, услышал чьи-то торопливые шаги.

«Забегали, — подумал инок. — Теперь всё переменится. К лучшему ли это?»

А на то — воля Божья.

Осторожно открывшаяся дверь пропустила в келью смуглого мужчину в одеянии опричника.

   — Здравствуйте, владыка, — сказал он.

Скользнув глазами по иконе, опричник сделал шаг вперёд.

Не перекрестясь на образ.

И это — дворянин, привыкший к монашеской жизни в Александровской слободе, где устав построже, чем в большинстве русских обителей? Где сам государь подавал пример, затемно поднимаясь звонить к заутрене?

   — Кто ты, раб Божий? Лицо твоё мне неизвестно...

   — Ещё бы, — ухмыльнулся опричник, говоривший странно, будто и не был русским. — Среди рабов Божьих никогда замечен не был.

«Глаза у него разные, — заметил Филипп. — И вон тот, правый, — не светится ли он в полумраке? Жёлтым, как огонёк лампадки?»

Или — обман зрения? Нет же, светятся глаза, оба — зелёным, как огоньки болотные!

   — Кто ты, гость незваный? — изменил вопрос инок.