Пролетая над самим собой

Нужно отметить, что в 1960 – 1970-х годах появилась мода выбрасывать старинную (буржуазную, мещанскую) мебель на помойку. Антиквариат сдавали за гроши в магазины и покупали (если были возможности) новую, чистую, из ДСП. Модные (в основном чешские и польские) журналы публиковали эскизы обстановки с торшерами и книжными полками. В отечественных журналах для женщин «Советская женщина» и «Колхозница» эти полки стояли заполненными собраниями сочинений классиков, выдаваемых по подписке с принуждением.

У рояля, в Большом Гнездниковском переулке. 1970

Формы различных принуждений составляли сущность великой страны. Например, Модеста, как и всех граждан, обязывали подписываться на различные государственные займы. Как на плакате «Родина-мать зовет!», Родина звала-требовала одолжить деньги любимому государству. Периодически проводились тиражи, граждане сверяли номера в газете с номерами своих облигаций. В двух – пяти процентах случаев даже выигрывали какие-то деньги, но в основном государство с течением времени забывало, что это «заем» и что долги надо возвращать, и облигации постепенно превращались в никому не нужные клочки бумаги. В восьмидесятые годы произошло полное погашение, и это привело к тому, что большинство «нищих кредиторов» сказочно богатой державы или умерли, или выбросили на помойку обесценившиеся бумажки. Таким образом государство первым начало аферы, превратившиеся в 90-х годах в игры МММ и прочих «пирамид».

Местом моей жизнедеятельности сначала являлись три метра, отгороженные высокой ширмой. А когда площадь однокомнатной квартиры увеличилась после обмена на большую площадь, то мне был выгорожен шестиметровый «пенал» с окном, где располагались раскладной диванчик и секретер с откидной крышкой. Папиросно-сигаретный «дымок голубоватый» вечно витал под потолком, особенно скапливаясь в непроветриваемом алькове – спальне родителей. Их образ жизни приучил меня засыпать под музыку, тосты и просто выкрики. Наши параллельные миры иногда пересекались, тогда меня звали или будили, чтобы показать вновь прибывшим, как я вырос и возмужал.

Так как я немного заикался – это было свойственно семье: и Модест, и оба моих дяди были заики, – то читать стихи у меня не получалось. Катастрофическое отсутствие слуха не оставляло надежды на пианистическое будущие. Оставалось немногое – балет, в моем случае – танец, а совсем конкретно – чечетка. Ни в такт, ни в лад, но темпераментно и с упоением я бил копытцами «яблочко» и, заслужив аплодисменты, уходил на покой, который мне мог только сниться.

Среди моих жизненных приоритетов лет с пяти на одном из первых мест стояло, как и у многих детей, мороженое. Во дворе нашего дома находилась тыльная сторона кафе-мороженого «Север», выходившего фасадом на улицу Горького (Тверскую). Теперь там специфическое заведение для жриц любви с трогательным и оптимистическим названием «Ночной полет». Так вот, мороженое продавала тетенька-мороженщица, одетая по моде того времени: ватник, серо-бурый шерстяной платок. Предмет вожделения – «Каштан», шоколадное эскимо (то, которое на палочке), «дорогое» –20 копеек. Если плохо с деньгами, то, пожалуйста, пломбир в стаканчике – всего 7 копеек (правда, потом и он подорожал до 20 копеек) или молочное мороженое – 10 копеек, а фруктовое, нелюбимое – 12 копеек.

Все это богатство помещалось в недрах ящика, установленного на специальных колесиках и напоминающего детскую коляску, причем, чтобы мороженое не таяло, его густо забрасывали искусственным льдом, шипевшим на воздухе и обладавшим специфическим химическим и немного вонючим запашком.

На втором приоритетном месте среди желаний находились эклеры с заварным кремом по 22 копейки, продаваемые рядом, в Столешниковом переулке, в моей любимой кондитерской. Там наряду с пирожными «наполеон» и «картошка» витрину украшали всевозможные торты. Уже в студенческие годы мне удалось побить свой собственный рекорд, державшийся с детских лет и казавшимся незыблемым. После удачной пересдачи экзамена по биохимии, когда стала очевидной возможность перехода на третий курс медицинского института, мои друзья пошли в пивную на углу Большой Дмитровки и Столешникова переулка, где нас знали и уважали за умение «нажраться» пивом с креветками и добавлением водки «Московская», разливаемой под столом. А я, предательски сославшись на «нездоровье», один отправился в кондитерскую. Купив семь эклеров «на вынос», дошел до памятника мраморному Ленину, сидевшему в скверике напротив Моссовета, и медленно, всухомятку, наслаждаясь каждым заварным кусочком, сожрал, тупо смотря только на сладкое и не отвлекаясь, все до последней крошечки.