Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Хотя этот идеал личности был универсалистским в своих допущениях относительно человеческой природы и возможностей изменений, обусловленных разумом, он все же не был абсолютным. Российские философы-западники утверждали, что у них индивидуализм имеет общественную природу, то есть для них как для интеллигенции общественные интересы выше личных. Большинство известных мыслителей либерального и социалистического толка начиная с середины XIX века и до революции 1917 года разделяли убеждение Лаврова, «что личное достоинство поддерживается лишь путем поддержки достоинства всех солидарных с нами людей»[104]. Предложенное Лавровым понятие «критически мыслящей личности» – один из центральных конструктов русского радикализма – является воплощением подобного ориентированного на коллектив индивидуализма, а также проливает свет на природу активности субъекта. Как писал Писарев, «критически мыслящая личность» противопоставляет свою «оригинальность и самобытность» «заведенному порядку и вкусу толпы» [Писарев 1955,1:120]. Однако нравственное значение подобного самоутверждения, которое превращает критически мыслящую личность в субъекта истории, заключается в борьбе за социальные изменения, которые освободят всех. Социалисты подобно Герцену с осуждением относились к эгоистическому, «мещанскому» индивидуализму, распространенному в Западной Европе, и подчеркивали необходимость соблюдать баланс общественных и личных интересов при определении индивидуальной этической позиции. Некоторые авторы задавались вопросом, в какой степени достижима для индивида полная самореализация, а также рассматривали различные формы идеальной самореализации (в политической, художественной, духовной сферах) посредством самоотречения и соединения с другими людьми через любовь, долг, жертвенность [Offord 1998: 20]. В 1890-е годы и позже Николай Михайловский и другие авторы объединили эту традицию с набиравшими популярность в России идеями Ф. Ницше об автономной личности как моральной и священной, которая преодолевает рамки узкого индивидуализма[105]. В том же духе некоторые марксисты, особенно Луначарский и Богданов, исповедовали концепцию, которую Луначарский именовал «макропсихическим индивидуализмом», когда «пределы круга “мы” вмещают в себя “я”, “я” находится внутри круга» и свободный, исполненный энергии герой-революционер сражается не ради своей добычи, подобно зверю, а ради блага всего человечества[106]. Подобные концепции не укладывались строго в идеологические рамки, и такие выдающиеся авторы, как славянофил К. С. Аксаков и Ф. М. Достоевский, по своим политическим убеждениям склонявшиеся в правый национализм, страстно доказывали, что спасение лежит на пути включения личности в духовно-нравственное сообщество.

Подобные идеи являлись частью более широкого гражданского дискурса позднеимперской России, который отличался повышенным вниманием к собственной личности, обостренным самоанализом, признанием нравственного и общественного значения личности. В конце XIX века прогрессивные юристы и законотворцы под влиянием западноевропейской мысли стали по-новому интерпретировать традиционное понятие преступления (основная область, где вырабатывалась концепция субъектности), чтобы привести его в соответствие с либеральными принципами личного достоинства, автономии и ответственности субъекта. Сходным образом врачи, и прежде всего представители психологии и психиатрии, набиравших влияние, все чаще говорили о влечениях и инстинктах, о психологических травмах, пережитых индивидом, о проблемах, вызванных самоуничижением и потребностью в самооценке, о деформированной и здоровой личности, о необходимости как защищать внутреннее «я», так и управлять им, и ключевым понятием при этом, как правило, становилось понятие «личность». В других областях личность также выдвигалась на первый план. Педагоги уделяли все больше внимания развитию самооценки и воображения ребенка. Философы пытались понять и популяризовать, что есть субъект познания и действия. Театр, во многом благодаря усилиям К. С. Станиславского, обновлялся, движимый стремлением вывести на сцену актера, который более натурально передавал бы подлинные человеческие эмоции и характеры, используя для этого в качестве источника вдохновения свой внутренний опыт. И наконец, многие образованные люди в России увлеченно запечатлевали собственную жизнь в письмах, дневниках и мемуарах [Kline 1960: 606–625; Engelstein, Sandler 2000; Kelly, Shepherd 1998; Joravsky 1989; Clowes et al. 1991; Engelstein 1992; Wagner 1994; Paperno 1997].