Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

В жизни и произведениях рабочих писателей странствия наделялись особым значением и пафосом. Пролетарские авторы без конца разрабатывали тему культурной, психологической и моральной изоляции. Чувствуя себя глубинно чужими, они имели склонность культивировать свою отчужденность, которая граничила со своеобразной культурной и моральной тошнотой. Как мы видели, рабочая пресса изобиловала сочинениями рабочих, которые выражали презрение к типичным представителям низших классов России. Многие открыто высказывались о том, сколь тяжелое влияние оказывает на их личность обитание в подобной среде. Как писал Иван Кубиков, «мыслящие рабочие» вынуждены постоянно «защищать свой внутренней мир от плевков» – то ли хозяев, то ли других рабочих. Соседство культурно неразвитых рабочих опаснее всего, потому что при этом увеличивается вероятность, что «мыслящего рабочего» затянет обратно разлагающая пошлая среда. Как бы то ни было, моральное разложение товарищей более всего беспокоило «мыслящих рабочих». Комментируя свежий рассказ Горького «Хозяин. Страницы автобиографии»[171], Кубиков отмечал, «как хорошо обрисовано Горьким чувство одиночества» мыслящего рабочего «среди серой и отсталой массы». Глядя на то, «в какой грязи варятся души человеческие», Кубиков чувствует себя «чужим зверем среди этих людей»[172].

Через поэтическое и прозаическое творчество рабочих авторов – в котором преобладал, безусловно, автобиографический элемент – красной нитью проходит тема пробуждающегося и чувствительного индивида, чуждого окружающим его обычным, темным людям. Рабочие авторы являлись, выражаясь языком того времени, «культурными одиночками» [Деев-Хомяковский 1915b: 10–11] и порой даже брали псевдонимы, которые передавали соответствующий смысл: у Гастева – Одинокий, у Маширова – Самобытник, у Соловьева – Нелюдим. Говоря языком автобиографических заметок Савина, рабочие авторы разрабатывали тему мятущейся «поэтической» личности, противостоящей «прозаической» трясине повседневной жизни. В одной художественно обработанной истории жизни чувствительного, имеющего высокие устремления и одинокого молодого рабочего описывалось его отвращение к «окружавшей с детства малокультурной и малограмотной среды». Повзрослев, он вынужденно «держался особняком от сотоварищей по профессии», в которых замечал множество пороков. Подобная жизненная позиция давалась нелегко. Когда он отказался участвовать вместе с приятелями в ограблении магазина, те подвергли его травле[173]. Другой автор описывал, как рабочие издевались над одним из них за то, что тот увлечен чтением. Его отталкивали «побои, ругань, упреки товарищей», а те в ответ прозвали его Фарисеем [Деев-Хомяковский 1915а: 7–8]. Подобные конфликты стали общим местом в произведениях, написанных рабочими интеллигентами и о рабочих интеллигентах, и отражали болезненную правду жизни. В то же время рабочие авторы порой сообщали о более трагическом финале попыток вновь встроиться в свою среду, когда рабочий начинал пить, буянить (и, возможно, бить жену), бросал читать книги, искать правду и отказывался от новых привычек, делавших его чужим. Например, один такой рабочий, который ненадолго вернулся в свою среду, в конце концов бросился под поезд [Семенов 1911: 2][174]. Иногда подобное отчуждение от рабочей среды приводило к еще более болезненной утрате собственной социальной идентичности. Алексей Чижиков писал в 1914 году о «душе рабочего», которая не отличается от души царя или принца, но «заключена в грубую рабочую кожу»[175].