Пропавшие девушки Парижа

Больше недели прошло с тех пор, как Джулиан привел ее в Рони-сюр-Сен. Больше он не объявлялся, и она частенько думала, где он и что с ним. Крошечная квартирка, где она поселилась, была вполне уютной. В ней имелось два окна: одно, с переднего фасада, выходило на улицу; другое, с заднего, – на канал. Во второе окно сейчас светило предвечернее солнце, отбрасывая причудливые блики на старенькое одеяло, что накрывало кровать.

Как оказалось, немцы не только любили наведываться в кафе на нижнем этаже. Они проживали в этом же здании, в том числе и в соседней квартире, занимавшей вторую половину верхнего этажа; остальные располагались ниже. Когда Мари это обнаружила – однажды поздно вечером, по пути в туалет, что находился в конце коридора, – она подумала, что Джулиан сумасшедший. Или, возможно, ему просто плевать на то, что ее могут арестовать. Но потом она поняла, что эта квартира – идеальная явка: столь вопиющей дерзости немцы точно от них не ждут. И ей доставляло особое удовольствие работать в буквальном смысле у них под носом.

Мари посмотрела на часы. Пять пятнадцать. Близилось время выхода в эфир. Ей предстояло передать сообщение, которое ранее принес незнакомый связной. Труднее всего Мари давалось ожидание, о чем в учебном центре ее никто не предупредил. В течение дня она ждала доставки донесений, которые следовало отправить радиограммой. Ночью слушала радио, надеясь, что Би-би-си по завершении обзора новостей передаст messages personnel[12], содержащие скрытую информацию о прибытии какого-то агента, или иносказательно объявит об открытии второго фронта. Квартиру она покидала не часто. Один раз сходила на рынок, что устраивали по вторникам на площади, второй – в кондитерскую – для отвода глаз, чтобы о ней не дай бог не начали болтать местные жители, у которых затворничество приезжей женщины, поселившейся в квартире на улице Антон, непременно вызвало бы подозрение. Она так редко показывалась на людях, что ей даже не случалось прибегать к псевдониму или легенде, разве что в разговоре с домовладелицей, с которой она сталкивалась несколько раз.

Мари смотрела из окна на окутанные мягким сиянием луга и с тоской думала о Тесс, надеясь, что в Восточной Англии погода стоит хорошая и, поскольку дни стали длиннее, дочь после ужина имеет возможность немного поиграть на улице. Если б только ей позволили взять с собой фото Тесс… Конечно образ дочери жил в ее памяти, хотя внешне та, наверно, уже изменилась с тех пор, как Мари видела ее последний раз.

Она приставила стул к низенькому столику в углу комнаты, где стояла рация, ненадежно замаскированная под граммофон с переворачивающейся крышкой, которая мгновенно скрывала приемопередатчик. Мари достала из комбинации ранее доставленный связным клочок бумаги с уже знакомым ей почерком Веспера. В первую очередь следовало зашифровать сообщение. Мари нащупала за подкладкой в туфле «ключ» – лоскуток шелка с одноразовым шифром. Само донесение для Мари представляло невразумительный набор загадочных терминов и уведомлений, которые понятны были только Весперу и, она надеялась, тем, кто получит его в Норджби-Хаусе. Может, в их числе будет и Элеонора, подумала она. Мари несколько раз прочитала зашифрованный текст, который собиралась отправить. Убедившись в том, что ненужных ошибок она не допустила, Мари сожгла оригинал – некодированное сообщение – над пламенем стоявшей перед ней свечи. Чтобы не обжечь пальцы, последний клочок она бросила прямо на огонь.

В кармашке с запчастями она выбрала кристалл для точной настройки частоты передачи. Вставив его в паз, она принялась отстукивать радиограмму. Телеграфный ключ под давлением ее пальцев щелкал с уверенной целеустремленностью. Радиообмен она теперь вела легко и непринужденно. Мари заметила, что за непродолжительное время пребывания на территории оккупированной Франции радировать она стала гораздо проворнее. Это как с иностранным языком, который учил в школе: попав в языковую среду, ты и сам начинаешь бегло говорить на нем. Она теперь быстро переводила на язык морзянки любое сообщение, не переделывая ни одного слова.

Вдруг внизу раздались взрыв смеха и пение; Мари прервала передачу. Она встала и подошла к окну на заднем фасаде. Шум доносился не с улицы, а из кафе. Правда, Мари заметила, что антенный провод, который она украдкой бросила на дерево вечером следующего дня после прибытия, свалился с верхних ветвей на нижние. Если он висит недостаточно высоко, ее сигнал может не пройти. Мари распахнула окно, собираясь поправить провод.

И замерла с застывшей в воздухе рукой. На балконе квартиры, что находилась этажом ниже, стоял немецкий солдат, с интересом наблюдавший за ней.

Мари выдавила из себя улыбку, взмахнула руками, словно просто вешала белье.

– Bonsoir[13], – крикнула она как можно более беспечным тоном и трясущимися руками закрыла окно.