Пропавшие девушки Парижа

Часом ранее Мари сидела за столиком у окна в «Таун-Хаусе», тихом кафе на Йорк-стрит, куда она частенько захаживала, чтобы насладиться несколькими минутами покоя после безумолчной трескотни, что целый день стояла в тусклой пристройке, принадлежавшей Военному министерству, где она работала машинисткой. Через два дня наступали выходные. Думая о них, Мари улыбалась. Воображение рисовало ей пятилетнюю Тесс и ее кривой зуб, который наверняка уже стал более заметен. С дочерью она виделась только по субботам и воскресеньям, и каждый раз ей казалось, что с момента их последней встречи не неделя прошла, а годы пролетели. Мари хотелось быть за городом вместе с Тесс, играть с ней у ручья, искать камешки. Но кто-то должен был оставаться здесь и зарабатывать, чтобы их старый дом в районе Мэйда-Вейл не отняли за долги или он окончательно не обветшал, если, конечно, прежде его не уничтожит бомба.

Вдалеке раздался грохот, отчего тарелки на столе задребезжали. Мари вздрогнула, инстинктивно хватаясь за противогаз, который больше никто не носил с собой с тех пор, как прекратились массовые ночные бомбежки. Она посмотрела в окно. На улице мальчишка восьми-девяти лет под дождем пытался соскрести с тротуара угольную крошку. У нее будто что-то опустилось в животе. Где его мать?

Мари вспомнила тот день более двух лет назад, когда она приняла решение отправить Тесс в деревню. Поначалу она даже мысли не допускала о том, чтобы расстаться с дочерью. Но потом в многоквартирный дом, стоявший через дорогу от их жилища, попала бомба; погибли семеро детей. Боже милостивый, ведь Тесс тоже могла погибнуть. На следующее утро Мари принялась делать соответствующие приготовления.

По крайней мере, Тесс теперь находилась с тетушкой Хейзел. Та приходилась Мари кузиной, женщиной была суровой, малышку любила. А Тесс нравился старый дом священника с его несметными шкафами, затхлыми подвалами и чердаками. В хорошую погоду она носилась без присмотра по болотистым пустошам, в плохую – помогала Хейзел с работой на почте. Мари претила сама мысль о том, чтобы посадить дочь на поезд и отослать в сельскую глушь к чужим людям – в холодный монастырь или бог знает куда еще. В прошлом году подобное она наблюдала почти каждую пятницу, когда отправлялась на север навестить Тесс: матери, едва сдерживая слезы, поправляли на своих крохах пальтишки и шарфики; малыши льнули к старшим братьям и сестрам; дети, садясь в поезд с чемоданами, которые были больше их ростом, плакали в голос и пытались улизнуть через окна вагонов. Те два часа, что Мари проводила в дороге, дабы обнять дочь, были для нее почти невыносимы. По воскресеньям свой отъезд она неизменно откладывала до позднего часа, пока Хейзел не напоминала, что ей желательно успеть на последний поезд, иначе она не вернется домой до комендантского часа. Ее дочь здравствовала, находилась в безопасности, с родными. Но оттого разлука с Тесс легче не переносилась, а сегодня только среда.

Может, пора уже забрать дочь к себе? Этот вопрос мучил Мари все последние месяцы. Она видела, что дети мало-помалу возвращаются в город. Ночные налеты немецкой авиации давно прекратились, лондонцы больше не ночевали на станциях метро, жизнь более-менее нормализовалась. Однако война отнюдь не близилась к завершению, и Мари чувствовала, что худшее еще впереди.

Отбросив в сторону сомнения, она достала из сумки книгу. Томик стихов Бодлера, которые она любила; его элегантные рифмы переносили ее в более счастливые времена – в ту пору детства, когда она с матерью летом отдыхала на побережье Бретани.

– Прошу прощения, – почти сразу же обратился к ней кто-то. Мари подняла глаза от книги, раздосадованная тем, что ей помешали. Перед ней стоял мужчина лет сорока – худощавый, внешне непримечательный, в твидовом пиджаке, в очках. На соседнем столике, из-за которого он поднялся, лежала на тарелке нетронутая булочка. – Мне стало любопытно, что вы читаете.

«Пытается заигрывать?» – подумалось Мари. К женщинам всюду приставали с тех пор, как город наводнили американские солдаты. Они вываливались из баров в самый разгар рабочего дня, перекрывали тротуары, шагая по трое в ряд, своим громогласным хохотом разрывая тишину улиц.

Однако акцент у мужчины был британский, а кроткое выражение лица не содержало намека на непристойность. Мари показала ему обложку книги.

– Почитайте мне немного, пожалуйста, – попросил мужчина. – Боюсь, сам я французским не владею.

– Право, не думаю… – с сомнением в голосе начала она, удивленная странной просьбой.

– Прошу вас, – перебил он ее почти умоляющим тоном. – Вы окажете мне услугу.

«Почему для него это так важно? – недоумевала Мари. – Возможно, он потерял кого-то из близких и родных французской крови или сам воевал во Франции».

– Ладно, – уступила она. Прочтет ему несколько строк, от нее не убудет. И она принялась читать стихотворение «N’importe où hors du monde (Anywhere Out of the World: Куда угодно – лишь бы прочь из этого мира)». Поначалу ее голос звучал смущенно, но постепенно окреп, обрел уверенность.