Прощальное эхо

Наташа никогда не думала, что такое простое занятие, как чистка картошки, может быть настолько обременительным и раздражающим. Нож постоянно проскальзывал, «глазки» не желали выковыриваться. Да еще маленькая Настенька крутилась рядом в своем новом платьице и тапочках с «барбосьими» мордами, воображала, кокетничала, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому, и всячески мешала. То дергала ее за подол, то протискивалась между ней и столом, поднимая кверху умильную хитрую мордочку, то по-обезьяньи обвивала своими мягкими ручонками ее голую ногу. Очистки периодически падали не в раковину, а на пол, сама картошка плюхалась в кастрюлю с водой и поднимала фонтаны брызг. Хотелось бросить все, яростно отшвырнуть нож и уйти бродить по улицам. Наверное, Наташа так бы и поступила, если бы Настенька продолжала питаться из баночек и могла обойтись за ужином без картофельного пюре. Можно было бы быстренько накормить ее сейчас каким-нибудь «Гербером» или «Топ-Топом», переодеть в сарафан и увезти, например, в Серебряный Бор. Туда, куда они вчера так и не добрались. А Андрей нашел бы их к вечеру и забрал домой уже часов в десять. Когда вероятность того, что раздастся зловещий телефонный звонок, или из-за угла снова появится знакомый и ненавистный силуэт, сошла бы почти на нет. Со вчерашнего вечера она начала бояться телефона и чуть ли не на цыпочках проходила теперь мимо аппарата, словно мимо спящего зверя, опасаясь разбудить и рассердить его. Ей почему-то казалось, что если переждать, спрятаться, не столкнуться с Оксаной лицом к лицу, то ничего ужасного не произойдет. Ну не навсегда же эта женщина вернулась в Россию? Наверняка погостит и уедет обратно в свой Лондон! Главное, на время затаиться, и тогда все останется по-прежнему, и никто не отнимет у нее Андрея и Настеньку.

Когда в дверь позвонили, Наташа вздрогнула и уронила нож. Теоретически прийти мог кто угодно: Серафима Викторовна, Любка, распространитель ньювейсовской косметики, кто-то из друзей Андрея. Валера, кстати, обещал заскочить на днях! Тем более, что на пол упал нож, значит, появиться должен мужчина. Она очень хотела надеяться, но уже с тоскливым ужасом предчувствовала, что это то самое, чего она так боялась, от чего хотела убежать, скрыться…

— Мама Натаса, звонят! — радостно сообщила Настенька, дергая ее за подол халата. — Посему ты не отклываес? Папа плисел?

— Нет, не папа, — отрешенно произнесла Наташа, опускаясь перед дочкой на корточки. От ее темных кудрявых волос все еще пахло молочком. Она прижала Настю к себе, поддерживая ее под затылком, как поддерживала когда-то, когда она еще не держала головку, и поцеловала в висок. Девчушка пропищала, освобождаясь: «Фу, мама, луки моклые!» И рассмеялась.

В дверь позвонили второй раз. Она подняла с пола нож, закинула его в раковину и пошла открывать. На лестничной площадке стояла Оксана. От нее пахло теперь отнюдь не «Турбуленсом», а какими-то другими, незнакомыми и наверняка безумно дорогими духами. Она стояла в каких-нибудь десяти сантиметрах и улыбалась холодно и вежливо. На ней был белый пыльник с шелковыми кистями, под которым виднелось перламутрово-розовое платье, и белые босоножки со множеством перепоночек, поднимающихся от кончиков пальцев к щиколотке. Светлые волосы, едва достающие до плеч, словно светились изнутри. И Наташа с забытой уже тоской вновь поняла, что она умопомрачительно и недосягаемо красива.

— Здравствуйте, — сказала Оксана, не отводя от ее лица изучающих и чуть насмешливых глаз. — Вас, кажется, зовут Наташа?

— Да. — Она отступила от двери. — Но Андрея Станиславовича сейчас нет дома.

— Это ничего. Можно пройти?

Собственно, вопрос был задан скорее из вежливости. Оксана бы все равно зашла, даже если бы ее останавливали силой. Тем не менее, словно соблюдая правила светского этикета, дождалась, пока ее пригласят войти, и только тогда переступила через порог. Двигалась она непринужденно и чувствовала себя вполне уверенно. Наташа смотрела, как она снимает босоножки, как, не глядя, убирает их в полочку для обуви, как сразу находит зеркало и, не обращая на хозяйку ни малейшего внимания, начинает поправлять перед ним прическу. Короче, она вела себя здесь как хозяйка, уезжавшая, скажем, в длительную командировку. Теперь вернулась с намерением первым делом проверить, не напакостила ли без нее тут временная жиличка.

— А, кстати, где Андрей Станиславович? — Оксана легко и плавно обернулась. — Или, может быть, будем называть его Андреем? Насколько я понимаю, вам он — муж, а мне когда-то был жених. Так что так, наверное, будет проще?

— Андрей Станиславович на работе, — упрямо не желая опускать отчество, произнесла Наташа. — Будет не раньше чем через час…

— Значит, все-таки Андрей Станиславович? Ну, что ж, может быть, у вас в семье так принято… — Оксана улыбнулась, и в голосе ее прозвучала изысканно грустная и тщательно взвешенная ирония.