Прощальное эхо

Телефонный звонок вывел ее из задумчивости. Тяжело переставляя уставшие ноги с проявившимися синими венами, Алла поплелась к аппарату. Она уже давно вышла из радостного возраста надежд, заставляющего лететь к трубке сломя голову. Алла Денисова давно ничего не ждала и, честно говоря, знала, чей голос сейчас услышит. Поэтому когда после шипения, гудков и невнятного бормотания телефонистки мужской баритон с сильным иностранным акцентом произнес: «Добрый вечер, Алла Викторовна. Что вы мне можете сообщить?» — ничуть не удивилась.

— Все в порядке. Она сегодня была у меня, и, наверное, сегодня же поехала в детдом. Все координаты я дала, — ответила она и, не добавив ни слова, повесила трубку, надеясь, что на другом конце провода все спишут на несовершенство связи…

…За без малого два года супружеской жизни Том Клертон уехал от жены впервые. Он знал, что Оксану не особенно расстроил его отъезд, да и что, вообще, могло расстроить ее сейчас, после бесконечного мытарства по больницам и трагического медицинского диагноза в финале? Они простились на пороге дома. Оксана не любила вставать рано и поэтому, естественно, в аэропорт ехать не собиралась. Да и зачем? Он с острой, щемящей нежностью вглядывался в ее синие глаза, ленивые, сонные, и не прочитал в них ничего, кроме желания забраться обратно в теплую постель. Тому было несколько странно сознавать, что она не думает сейчас о доме в Москве, о родителях, которым он везет подарки, но в этом была она вся, удивительная и непостижимая. Еще вчера с энтузиазмом бродила по магазинам, выбирая голубой с белыми тюльпанами костюм для матери, а сегодня снова погасла и впала в апатию. Бедная, несчастная девочка! Эту неделю без него она так же, молчаливой тенью будет слоняться по дому, много курить и снова считать дни, отмотавшиеся с той секунды, когда лучший гинеколог клиники святой Стефании сказала, что детей у нее никогда не будет… Оксана коротко, словно кошка, зевнула, прикрыв рот. Тому уже пора было уходить. На прощание он вежливо поцеловал руку жены, но почему-то не мог вот так, сразу, расстаться с ней. А Оксана, вся еще окутанная сонной негой, теплая и расслабленная, явно томилась ожиданием.

— Ну что, миссис Клертон? — произнес Том. — Мне, наверное, пора? Не скучай без меня, я скоро вернусь и что-нибудь привезу тебе из Москвы.

— Ничего не надо. Возвращайся сам, — отозвалась она. — И звони…

— Отправляйся в постель. Я сам закрою дверь снаружи.

Оксана то ли недоуменно, то ли равнодушно пожала плечами и поплелась через прихожую. Том проводил ее взглядом и тихонько захлопнул дверь.

Ее чудные волосы, особенно крупная завитушка между лопатками, посредине спины, все время стояли у него перед глазами. Уже сидя в удобном и мягком кресле межокеанского лайнера, Том, казалось, до сих пор чувствовал их запах… Оксана, его чудесная Оксана, не должна была ощущать ни малейшего дискомфорта!.. Том тяжело развернулся и посмотрел в иллюминатор. Внизу растрепанной ватой лежали белоснежные облака, позолоченные утренним солнцем. Белые с золотом, как ее волосы… Он вдруг вспомнил, что именно в тот день возникла эта прозрачная стена. Теперь, целуя губы Оксаны, лаская ее плечи, он постоянно ощущал легкий холод музейного стекла. Она была где-то рядом, как драгоценный бриллиант, прикрытый прозрачным колпаком, и все же до нее нельзя было дотронуться. Нельзя, просто потому, что нельзя! Пусть лучше будет скучно, однообразно и без искорки живого огня. Пусть будет только физическое облегчение, разливающееся от живота к груди и ногам, пусть будет паршиво и гадко на душе, так, будто сделал что-то нехорошее, недостойное. Пусть лучше так!.. Потому что не может быть ничего отвратительнее, оскорбительнее для глаз красивой женщины, чем наблюдать неуклюжую, неконтролируемую животную страсть толстого сорокалетнего мужчины. Ничего не может быть отвратительнее для женщины, которая этого мужчину не любит…

Неслышно подплывшая стюардесса предложила на выбор вино, коньяк, виски и джин. Том вежливо отказался. И без алкоголя его достаточно сильно укачивало в самолете. Он никогда не был «настоящим, крутым мужчиной» и, стыдно сказать, боялся высоты.

Взобравшись однажды на самую безумную, опасную высоту в своей жизни, когда Оксана запросто сказала: «Да, я буду твоей женой», он совсем по-детски ахнул. Она не рассмеялась и снова внятно повторила: «Я буду твоей женой, потому что мне с тобой хорошо». И он, бедный, наивный Том Клертон, решил, что и в самом деле сможет сделать так, чтобы ей было хорошо, чтобы она ни в чем не раскаивалась. Но не получилось… Он еще по-прежнему продолжал гордиться ее красотой и обаянием, а на фигуры и лица других женщин смотрел только для того, чтобы безоговорочно и с удовольствием сделать сравнение в Оксанину пользу, но уже с тревогой замечал, как тают и тускнеют живые искорки в ее глазах. Она уходила куда-то за горизонт, отдалялась, но, самое главное, стала несчастной. И виноват во всем был только он, самонадеянный и эгоистичный Том Клертон. «Это обман во благо!» — прошептал он и закрыл глаза…