Прощение. Как примириться с собой и другими

Но в истории Эдипа есть и утешение. Во-первых, ему известно, что узнать правду необходимо для того, чтобы прекратилась чума. Для Софокла и его современников еще была очевидна связь физики и метафизики, они понимали, что материальное и социальное состояние народа неотделимо от уровня его нравственности. Для нас эта идея уже не является непреложной истиной. В конце восьмидесятых годов прошлого века священник Александр Мень[57] говорил о том, что мы сетуем на трудности жизни, отсутствие необходимых продуктов, непомерные очереди и т. п., но почему мы решили, что народ, на совести которого столько зла, совершенного против своих же соотечественников, должен жить хорошо, сыто и благополучно? В логике и библейской, и античной осознание правды и принятие на себя вины необходимо для того, чтобы открылось будущее.

Во-вторых, знать правду необходимо для того, чтобы обрести свободу. Когда Эдип узнает, что убил своего отца и родил детей в браке с матерью, перед ним открываются две возможности. Он может или возложить ответственность на судьбу, которая заставила его делать то, чего он не хотел, и проклясть богов, или принять ответственность на себя: «Человек отвечает не только за то, что он хотел, но и за то, что ему случилось совершить в свете вызванных его действиями последствий, хотя бы у него не было и малейшей возможности предугадать эти последствия и тем более их предотвратить»[58]. Но мы можем утешиться, вспомнив, что существует все-таки та сфера свободы, в которой никто и ничто не может лишить человека его достоинства. Судьба может загнать нас в угол: в концлагерь, в смертельную болезнь, в невыносимые и безысходные семейные обстоятельства, но, как сказал Виктор Франкл, «человек – это существо, которое всегда решает, кто он».

В фильме режиссера Тенгиза Абуладзе[59] «Покаяние» главная героиня Кетеван Баратели совершает странный поступок, положивший начало трагическим событиям. После торжественных похорон ветерана партии Варлама Аравидзе она выкапывает его труп и помещает его в саду у дома, где он жил. Родственники партийного деятеля потихоньку зарывают его обратно в могилу, но на следующее утро снова обнаруживают труп на том же месте.

Через несколько дней Кетеван ловят и предают суду, и тогда она объясняет, что Варлам во времена репрессий отправил на смерть ее родителей, художника Сандро Баратели и его жену Нино, и еще многих невинных людей, а потому она не может допустить, чтобы его тело было мирно предано земле, тогда как неизвестно, где и как похоронены его жертвы.

Героиня фильма Абуладзе совершает архаическое символическое действие. Вырыть труп врага в этой логике означает воспротивиться забвению и лжи, сказать правду, воззвать к справедливости. Дело не в компенсации ущерба и наказании всех виновных, а в уважении и любви к жертвам.

Но здесь встает еще один важный вопрос: насколько в принципе возможно восстановление исторической истины? Может ли кто-то утверждать, что ему известно, как все было «на самом деле»? Насколько обоснованы претензии на историческую объективность? Мы склонны согласиться с Мирославом Вольфом, который утверждает, что «воссоздать прошлое в том виде, в каком оно действительно имело место, независимо от каких-то воззрений, невозможно. Предполагать обратное не только наивно, но и очень опасно. Ибо претензии на универсальную истину зачастую служат узакониванию весьма специфических частных интересов»[60]. В этой ситуации несостоятельности претензий на объективную истину особое значение приобретает фигура свидетеля.

Свидетельства достовернее больших исторических повествований. Автор серьезного труда – всегда идеолог, у него есть какое-то собственное представление об истории в целом, и он стремится передать его читателю. Вольно или невольно, с низкими или благими целями, идеология всегда хочет завоевать аудиторию, вовлечь слушателей в свои ряды. Свидетель не будет создавать свою концепцию и доказывать ее истинность. Он попросту рассказывает о том, что произошло лично с ним, рассказывает так, как он это пережил и понял.