Прошедшее время несовершенного вида… и не только

Освободили американцы. Стоим возле дороги. Вдруг видим странные машины. Из машин кричат: «Рашен? Рашен!» И стали нам кидать сигареты, сигары, жратву… Одели в американскую форму, поселили в военном городке возле Ванцляра. Потом пленные стали уезжать на родину в теплушках. И началось…

Проверочные лагеря. Кого сажали, кого выпускали.

Я сел в поезд Берлин – Москва. Захожу в вагон-ресторан. Там собрались солдаты и офицеры. Все в орденах. Ехали на парад Победы. Я сказал: «Ребята, я из плена. Без документов. Привезите меня в Москву».

Все закричали: «У-р-а-а-а!»

В Москве понял, что не светит легализоваться. И опять уехал в Германию. Сел в поезд без всяких документов. Попросил проводника открыть дверь в Бресте перед проверкой. Как только поезд тронулся, запрыгнул обратно. Зашел в вагон-ресторан и всю дорогу пил.

Когда приехал в Берлин, решил искупаться в Шпрее. В воде грязь, железяки торчат. Потолкался, потолкался по городу. Понял: документов не достать.

И сел в тот же поезд Берлин – Москва. На мою американскую форму никто не обращал внимания.

Американцы у немцев ничего не брали. Грабили наши. Каждый солдат имел право на посылку. Один командир противотанковой артиллерии вез домой семь аккордеонов и сто фуражек.

Познакомился с буфетчицами из вагона-ресторана. Эти бабы тоже немцев грабили. Ходили по домам и брали, что плохо лежит. У них целый мешок денег был. Они попросили: «Миша, сделай так, чтобы мы запомнили этот день». И я спел им «Чубчик».

Вышел из поезда задолго до Москвы. Сел в электричку. И приехал в город без всякой проверки. Пошел в КГБ. Допросили. Выдали документы. Документы не годились. Борух где-то раздобыл паспорт…

Людка

Зимой 67-го я училась в Энергетическом институте. Готовилась к экзаменам. Ужасно не хотелось заниматься.

Звонит Алка: «Чего делаешь?» Говорю: «Туда-сюда… холодно». «А мы тут с Левкой. Приезжай!» Я маме наврала, что еду заниматься по физике. И рванула в Лялин переулок. Сажусь в метро в платье этом своем.

Коленки, естественно, открыты. Напротив – тетка типичная: крашенные вытравленные волосы, химическая завивка. Такая, после американской выставки. И вдруг эта «скромно, но с достоинством» начинает выливать дерьмо, что я, мол, в неприличии. Я так на нее посмотрела и говорю: «Сдвинь ноги. Заболеешь ангиной!» Мужики в вагоне заржали.

А у Левы был тогда момент простоя. Алка ему говорит: «У Людки сиськи пятый номер!» Он: «Да ты что! А ну-ка звони ей!» Вот на этой почве у нас и закрутился роман. В мае мы пошли в поход на байдарках. И Лева сделал мне предложение. Я немедленно согласилась, потому что в моей душе тоже был кризис жанра: трагическая любовь, там, всякие дела…

Пока Левина мама работала, мы кувыркались в койке. Ели яичницу. Танцевали под Фриду Баккару. Какая-то эмоция происходила. В августе поженились.

Он работал в школе. Я – в вычислительном центре. В три часа Лева был уже дома и ждал меня. Я приходила, да что там, прибегала, неслась как ненормальная. Мы играли в кости, в покер (был такой у нас заплыв). Упоение друзьями, посиделки…

Левина мама, Анна Александровна, была потрясающая женщина. Фронтовичка. Как ко мне относилась? Считала, что взяли девочку с помойки, отмыли, воспитали… В тот день его отец не пришел ночевать.

Под утро Анна Александровна подняла Леву: «С папой что-то случилось. Поехали!» Мастерская на Малой Бронной оказалась закрыта. Лева выбил окно. Влез. И увидел мертвого отца. Голого. С голой молодой любовницей. Встал возле двери и закричал крик боли: что никого не впустит. Там было печное отопление. И вот от угарного газа…

Боль потом притупилась. А на освободившееся место вышла переоценка. Восхищение его вальяжностью, свободой. А для матери это была трагедия. Разверзлась вся бездна того, что происходило. Нашла партийный билет с партийными взносами. Она и не подозревала о заработках, которые он тратил на женщин, на прогул, на прихлебателей.

Беременность моя была нежелательной. Но Лева сказал: «Не родишь, разведусь!» Что получилось, то получилось. Никакого сожаления. Потом, когда я билась в горе и металась в терзаниях, ища свою вину,

Лева говорил: «Твоей вины нет. Я свидетелем был». Да и я видела это с самого рождения. В отличие от Анны Александровны, которая говорила: «Ладно, Люд, хватит выдумывать всякие глупости!» В 73-м, когда Мишеньке было три года, я сказала Леве: «Давай попытаемся уехать. У нашего сына нет шансов выжить в этой стране». Лева был морально не готов. А Анной Александровной мне было сказано так: «Не надо спекулировать фамилией своего мужа. Если захочешь выехать, я напишу на тебя в КГБ, а сама выкинусь из окна». Вопрос был снят.

События тем временем развивались. И когда Мише было пятнадцать лет, он умыл человека на какую-то сумму. Осудили на три года. Сначала «Матросская тишина», потом Ново-Алексинская колония для несовершеннолетних, где на него было совершено первое покушение. Результат: отрубило фалангу среднего пальца. Стали шить новое дело, чтобы увеличить срок до восьми лет. Чистое лепило. Этапировали обратно в «Матросскую тишину» для нового следствия.