Противостояние «Утомленным солнцем». Кто и зачем ведет войну с фильмами Никиты Михалкова

Трилогия «Утомленные солнцем» восхищает своей пульсирующей музыкальностью, ее всю пронизывают нити забытых мотивов, вызывающих ностальгическую боль. Орнаментом звучит танго «Расставание» в исполнении известного в предвоенные годы оркестра Александра Цфасмана и певца Павла Михайлова на слова Иосифа Соломоновича Альвека. Текст Альвека разил в самое сердце, пластинка с танго «Расставание» вызвала неистовый, фантастический спрос. Три завода – Ленинградский, Апрелевский и Ногинский – долго не могли удовлетворить тот спрос. И вскоре танго звучало в каждом дворе. Однако, несмотря на народную любовь и признание, а во многом и благодаря ей, идеологи от советской песни развернули кампанию по борьбе с «буржуазностью» и «пошлостью» в песенном творчестве, а популярный текст Альвека стал образцом этой самой «пошлости» и «буржуазного разложения». Иосиф Соломонович был исключен из групкома поэтов, его вычеркнули из всех списков на оплату, не посмотрев на то, что у Альвека были жена и трое детей. Вскоре началась война, голод, а у поэта ни работы, ни продовольственных карточек. Выбора у Иосифа Соломоновича не было, он пошел к известным писателям с просьбой подписать письмо о восстановлении его в групкоме, но так и не найдя поддержки, бросился с последнего этажа в пролет лестницы. Он был одной из миллионов забытых жертв, утомленных солнцем революции. «Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно». А. П. Чехов. «Крыжовник»

Первая картина «Утомленные солнцем» переносит нас в потрясающий дом. В этом доме скрипучие полы, круглый сервированный стол на веранде, покрытый кружевной скатертью, залитые солнцем комнаты, развешанные по стенам семейные фотографии. Люди в этом доме носят белые одежды, смеются, пьют чай, читают газеты и ничего не боятся, хотя за окнами предостерегающий 1936 год. Мы видим Всеволода Константиновича, который, читая газету «Правда», спорит с кричащими красными заголовками, смеется над смешными и страшными словами о том, что «признание – мать правосудия», гордится тем, что во время чистки в университете удержался на кафедре, наивно утверждает презумпцию невиновности, с тоской вспоминает о «Вишневом саде», то есть говорит все то неуместное, о чем в ином доме побоялись бы даже подумать. Герои как будто отчуждены от той эпохи, в которой они живут, они словно не слышат ее и не видят. И чем дольше мы находимся в этом доме, тем резче ощущаем, что это тот самый много раз виденный чеховский дом с мезонином, немного изменившийся за 40 лет. Поэтика чеховской драматургии, когда одни пьют чай и разговаривают, а у других рушатся жизни, поэтика скрытого трагизма соединят две абсолютно разные эпохи, чеховскую и сталинскую, необъяснимым ощущением неминуемо и неотвратимо надвигающейся катастрофы.

Вместе с чеховскими героями в этом теплом восхитительном доме поселяется несоразмерный дому и уже несоразмерный эпохе, выпадающий из нее, комдив Котов. Это новый хозяин дома с мезонином, хотя ему этот дом и не по нраву, и не по чину. Мечта о собственном доме уступает мечте о казенной даче, где порядок, все чисто, с заборчиком, беленькими чехольчиками, бильярдом и волейбольной площадкой. Котов – герой революции. Человек искренне верящий в нее, доверившийся ей. Он любит свою советскую страну, отстаивает ее идеалы и принципы и, как чеховский герой, верит в светлое будущее. Он верит, что нужен власти, что вместе с ней он построит то самое пресловутое будущее, в котором дочке его не придется ни от кого бегать, надо будет лишь хорошо учиться, почитать родителей, любить свою родину, свою землю. Почти Библейские заповеди. В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Иван Карамазов спросил своего брата Алешу, согласился бы он «построить земное всечеловеческое абсолютное счастье и благополучие на слезе одного замученного ребенка». Алеша не согласился. Но и Котов, и создавшая его революция неоднократно ответили на этот вопрос, и посыпалось здание будущего земного счастья. «Революция губит лучших, Самых чистых и самых святых, Чтоб, зажав в тенетах паучьих, Надругаться, высосать их…» М. А. Волошин