Пулковский меридиан

Иван Христианович был старый знакомый Федченок; латыш. Он когда-то служил ветеринаром при Путиловском конном обозе, жил рядом, на Новопроложенной. Человек аккуратный. Да и ребята немаленькие. Отчего же? Отпустить к нему можно… «Только уж тогда и ночуйте у них. По темноте домой не ездите, а то еще заберут!»

Женька хитрю подмигнул Вовочке…

Они выехали и дружно погнали свои машины по Старо-Петергофскому и Нарвскому, через Калинкин мост, мимо морского госпиталя, мимо Мариинского театра, по набережной до Троицкого моста.

Высокая зеленая трава почти всюду росла не только на мостовой, но даже и на тротуарах. Многие питерцы, натянув веревки, прямо по улице от одного фонарного или трамвайного столба до другого мирно сушили на солнышке стираное белье. Женщины дружно полоскали какие-то тряпки на гранитных спусках к Неве; другие неторопливо несли от реки на коромыслах полные ведра с водой.

Но ребят все это не очень удивляло: они уже не помнили, каким был Питер лет пять назад, и, само собой, представить себе не могли, каким он окажется лет через десять или пятнадцать. Они проезжали мимо таких вещей совершенно равнодушно. Подумаешь, ведра! Ну, значит, вода у человека до квартиры не доходит.

Они миновали угол Большого проспекта, проехали вдоль всей длинной главной улицы Петроградской стороны, свернули на Плуталову и оказались на месте.

Оскар Крузе, сын Ивана Христиановича, белобрысый пятнадцатилетний подросток, был дома, делал башмаки с подметкой из ольхового дерева. Увидев приехавших, он, наверное, очень обрадовался: встал, отложил в сторону свои колодки. Широкая безмолвная улыбка растянула его рот от одного большого уха до другого. Он молча, виновато и радостно улыбаясь, протянул руку дощечкой Жене, потом Вове. Затем, все так же молча, он заглянул в соседнюю дверь. Оттуда тотчас же, как по беззвучному сигналу, появилась еще более рослая, крепкая девушка, чуть постарше Оскара, такая же желтоволосая. Она тоже вся вспыхнула, тоже расплылась в радушной, но бессловесной улыбке, так же поздоровалась, не говоря ни слова, и, отступив точно по волшебству, вызвала из другой комнаты мать.

Мать сразу устроила все. Она говорила очень много и очень плохо, но по-русски; она объяснила, что «это есть наш Уоскар», а «это есть наша Роза», что «они такой и есть, немушка, ничего говорить не хотят», что «нашего папы нет дома, но это не есть беда», что «сейчас надо немножко ужиновать, а потом надо ехать «спасти» лошадок».

Оскар Крузе говорил, правда, очень мало, но делал много, быстро и хорошо. Он повел Вову в другую комнату, показал ему и Жене несколько аквариумов на окнах, где жила куча всякой водяной живности, вывел их на двор (там, в сарае, лечились две больные козы), разложил перед ними кучу всяческих ловчих снастей — и на рыб, и на птиц, и на четвероногих. В чуланчике возле кухни пахло сильно и неприятно; как выяснилось, тут он набивал чучела. Все это было прямо замечательно!

Вести в ночное пришлось шесть огромных тощих лошадей, скорее кляч. Им привязали большие бубенчики на грубых ременных ошейниках. Появился хромой старик с двумя ружьями — он и был главным конюхом этих конюшен петропродкоопа, главой и начальником кортежа. Мальчики, без седел, взобрались верхом на лошадей. Женя и Оскар взяли по одному коню в повод. Вовка остался без второй лошади. Оскар, молча, вопросительно взглянул на старика.

— Эх, орлы милые! — иронически восхитился старик. — Да куда уж? Поедем через Елагин, за Старую Деревню, на третью версту, в кусточки. Пускай хоть перед смертью скусной травки поедят карабахские чистых кровей жеребцы!

Кавалькада, звеня бубенцами, энергично работая локтями, тронулась по Карповке на улицу Красных Зорь.

Улица была почти пуста. Огромные серого и розоватого гранита дома за Карповкой, на Аптекарском острове, стояли молчаливо и недвижно. Ни автомобилей, ни извозчиков, ни трамваев, ни пешеходов! Из садов пахло чистой зеленью, как в лесу. С Малой Невки веяло теплой речной прохладой.

…Трое мальчишек, взметывая локтями, прыгая на спинах неоседланных кляч, мчались по улице, сопровождаемые небритым старикашкой на двуколке. Лошади — огромные, костлявые, ломовые битюги — скакали тяжелым галопом: они сами, в восторге от возможности всласть наесться росистой ночной травы, неслись на пастбище из последних сил.

Ребята миновали Пермскую улицу, в конце которой высоко над всем городом поднялись таинственные мачты радиостанции, потом свернули налево от набережной Каменного острова и, не умеряя хода, понеслись по его тенистым улицам, по Березовой аллее, мимо дачи Половцева.

Вот и Елагин мост: серебристые ветлы, купающие плакучие ветки в стальной воде. Средняя Невка, уходящая направо и налево: дома Новой Деревни вдали…