Пулковский меридиан

Лебедев, в прошлом полковник и без пяти минут генерал-майор, служил теперь инспектором артиллерии штарма 7 в Новгороде. Приезжая в Петроград, он останавливался у приятеля, начвоздухсил округа Бориса Лишина, «нелетающего летчика». Он обрадовался звонку. «Ну, что ж, топай сюда… В Новгород? Завтра? Ничего, я тебя уложу спать тут… Ну, чего-чего, а этого хватает… Давай, давай: поговорить есть о чем…»

День был холодный, резкий: четыре градуса по Реомюру. Дул легкий норд-ост — оттуда, из-за Выборгской стороны. Щегловитов ходил по столице обиженный, недовольный. Ему было горько, больно, тошно. И главное — он боялся. В этом городе каждый камень, каждый дом, каждый мост напоминал ему все о том же, о великом несчастии. Каждый извив Мойки или Фонтанки казался я добитой насмешкой, намеком: «Чем ты был, Владимир Щегловитов, и чем стал, и что есть у тебя?»

На пустынном Марсовом поле возвышались посередине гранитные стенки братских могил. Высеченные на камне торжественные стихи звучали для Щегловитова чуждо, высокопарно. «Жертвы революции, будь им неладно! — зло думал он. — Какие жертвы? Вот настоящая жертва — я!»

Навстречу ему то и дело попадались озабоченные, хмурые рабочие с винтовкой за плечом. Они мимоходом, без всякого особого выражения, взглядывали на встречного безусого военного врача, но этот военный врач уже недоверчиво ускорял шаги.

«Победители проклятые! — шептал он про себя. — Ну, постойте, голубчики!»

Он проходил мимо спокойно идущих по тротуару интеллигентных с виду людей, пожилых, в очках и с бородками, мимо молодых женщин, барышень. Он едва удерживался, чтобы не толкнуть их свирепо локтем. «Подлые! Примирились? Пайки получают? Служат? Какое они имеют право так служить, спокойно жевать свои хлебные восьмушки, спать, дышать, ходить в кино, щебетать о пустяках, пока он, Щегловитов, мучится, не спит ночи, трепещет и ненавидит?»

Во многих местах — на набережной, за тыльным фасадом Инженерного замка, на маленькой площади возле Михайловского манежа — рабочие отряды и красноармейцы дружно, без отдыха, обучались военному строю. На деревянных станках висели набитые сеном мешки. Обучающийся делал свирепый выпад, штык глубоко входил в мешок. Щегловитов с брезгливым ужасом смотрел на все это: если бы они узнали, кто такой этот недурненький, белокурый военный, они кинулись бы колоть не мешок, а его, Володю Щегловитова, помощника начальника отдела снабжения сануправления штарма 7.

«У, быдло!»

Он не удержался, зашел на Кирочную, 34, вошел в бывший свой двор, поднялся на свою лестницу. Дверь квартиры № 4, бывшей квартиры Щегловитовых, была открыта. Из кухни слышались беззастенчивые веселые голоса. Какая-то небрежно одетая быстроглазая девушка выскочила оттуда, побежала наверх. Другая, высунувшись, крикнула ей вслед:

— Лелька! Ты вечером к нам приходи потанцевать… У вас же битком, негде…

Володя скривился, точно ему воткнули нож в тело. «Пришли, влезли в чужую квартиру, смотрят в чужие окна, спят на чужих, шегловитовских, кроватях, барабанят по клавишам прекрасного ренишевского рояля… Танцуют! У них — битком! Ну, хорошо! Танцуйте, идиотки. Вы у меня затанцуете!»

Проходя обратно на улицу, он увидел в подворотне, за пыльным стеклом, старую доску с фамилиями жильцов. Он вздрогнул. Там так же, как и пять, как и десять лет назад, все еще было написано: «№ 4. И. Б. Щегловитов». Что это? Добрый знак? Намек на то, что все нынешнее — временно, случайно? Или, наоборот, — это свидетельство о полной отставке, о том, что никому никакого уже дела нет до каких-то Щегловитовых, что людям даже в голову не приходит снять эту самую надпись, заменить ее другой?..

Он вышел на улицу. Напротив высилась все та же церковь Козьмы и Демьяна. В садике бронзовый орел на глыбе гранита попрежнему пластал в воздухе неподвижные крылья. Сколько раз еще мальчиком в синей курточке с мерлушкой, потом гимназистом, потом правоведом он проходил мимо этого орла — памятника которому-то из гвардейских полков. Нес воздушные шарики, тащил красные санки с кисточками, мечтал о будущем. О каком будущем? О таком? Нет!

Он пошел на Пантелеймоновскую, кусая губы, с глазами, полными слез. «Хорошо! — злорадно, хотя и неуверенно, думал он. — Хорошо! Посмотрим! Теперь уже недолго. Если ваши главные таковы, как этот Шатов, так мы еще поборемся… Да, но не ошибаемся ли мы? Боже мой, это будет ужасно…» Начвоздухсил Лишин, живучи с одним только своим вестовым, занимал всю целиком огромную и очень богатую реквизированную квартиру в доме 7 против Соляного Городка. Реквизированную! Это до сих пор коробило Щегловитова.

В комнатах стояла дорогая великолепная мебель. Запыленные ковры поражали величиной и были, несомненно, настоящими восточными. В громадных библиотечных шкафах тускло поблескивали корешки книг. Но красное дерево трескалось и лопалось то от зимней сырости, то от летнего зноя. Ковры ела ненасытная моль, целыми эскадрильями плававшая в застоявшемся воздухе.