Пулковский меридиан

— Место такое, товарищ начальник! — хитровато приглядываясь к человеку, заговорил он: — станция Березайка под боком. Да вон она, рядом: триста седьмая верста! Слыхал, полагаю, присказку: «Станция Березай-ка, барин вылезай-ка!» При царском угольке и то, случалось, не брали паровозы нашего подъема, а уж на нынешнем осиновом кардифе — и вовсе швах!

— Плохо с углем? — серьезно спросил уполномоченный.

— Угля у нас в Бологом, сколько в этой табакерке шапшалу! — старик успел ловко вынуть из кармана плоскую жестянку от «кепстена» и, протягивая, демонстрировал ее огорчительную пустоту. — Видишь? Вишневое листье со всех дерев оскубали! Теперь за конопатку взялись: конопатку из срубов таскаем! Оно — ничего: дыму хватает… Не найдется ли, товарищ начальник, хоть на умненькую закурочку?

Уполномоченный, достав гуттаперчевую табачницу, отсыпал граммов двадцать или тридцать табаку.

— Из центра едете? — спросил дед, скручивая «козью ножку». — Видать! Нынче не зря поговорка сложена: «На местах вся власть, в центре вся сласть!» Большущее вам спасибо! И бога помянул бы, да как бы боком этот бог не вышел!

— Мастер ты поговорить, дедушка! — усмехнулся Сталин. — В центре теперь тоже не совсем легко. Ничего, потом легче будет!

— Оно хотелось бы! — согласился покладистым голосом старик. — Минут тридцать постоите, не более; поедете! Помочь Питеру? Гм! Вон эшелон стоит, тоже, видать, «помочь Питеру», а винтовок меньше, чем гармошек. Ну, оно и то — ладно: по крайности, духом солдатёшки не падают — пой, играй! Барышни со всей станции туда лётом полетели… Помочь!! Ладно, пойду: дело стоит… До приятного свиданья!

Он двинулся в темноту. Сталин, докурив, вошел в вагон.

В штабном вагоне было тепло, немного дымно. Помаргивая, горели электрические лампочки, но на столе стояла на всякий случай и жестяная керосиновая трехлинейка.

Молодой человек в военной форме, порученец, клевал носом на угловом диванчике. Подготовленные материалы съезда стопкой лежали на большом дубовом столе, рядом с картой-десятиверсткой, аккуратно склеенной из нескольких продолговатых листов.

Сталин поглядел на покрасневшие, слипающиеся глаза юноши, на его еще по-детски свежее, по явно переутомленное лицо: досталось пареньку за последние двое суток перед отъездом! Хочет зевнуть, по считает это «несовместимым»…

— Попрошу вас, товарищ, — мягче, чем всегда, проговорил уполномоченный, — вынуть, кроме этой карты, ту, мою: мелкого масштаба… Надо видеть Гельсингфорс и Таллин, морские базы… И все море…

— А вы думаете, товарищ Сталин, Финляндия — тоже?

— Пока немного рано что-либо думать… Мне нужно, во-первых, видеть всех возможных противников… Возможных! Дальше Финляндии! Мне нужно, во-вторых, видеть всю страну, все наши фронты. Смешно говорить о борьбе под Петроградом, не учитывая юга, востока, севера… Страна — одна и борьба — одна. Воевать тут, ни на миг не упуская из виду остального… Так нас учит Владимир Ильич! Петроград называли «окном в Европу». Через окно можно в дом ворваться.

Маленькая карта легла на большую. Обычная карта из школьного атласа. Видно было, что над ней много размышляли: некоторые города обведены цветными кружками, возле других заметны стрелки и условные знаки.

— Спасибо, товарищ! — сказал Сталин. — Кипяток есть? Крепкий чай? Ну, табак у меня свой! Отлично: ложитесь отдохнуть. Не забудьте завтра: в Бологом эшелон пехотного полка имеет больше гармоник, чем винтовок! Хорошо сказал старик! Ложитесь, ложитесь, вы устали.

Порученец вышел, уже откровенно зевнув раза два на ходу. Сталин достал из нагрудного кармана френча блокнот, развернул его и, не садясь за стол, только опершись о него руками, стал просматривать записи. Накануне Владимир Ильич, напутствуя уполномоченного, заговорил о воззвании; с ним, по его предложению, Центральный Комитет, вероятно, на днях обратится к партийным и советским организациям Петроградской и ближайших к ней губерний.

«Петрофронт может на время стать важнейшим из наших фронтов — было коротко, на лету, записано для памяти. — Республика не может сдать Питер врагу ни на один день, и не сдаст. Вся страна будет помогать городу, в котором началась Революция… Она обещает дать ему столько вооруженных сил, сколько понадобится. Защитить Петроград любыми средствами — в этом задача».

Сталин поднял глаза от блокнота и задумался. Сквозь начавшие светлеть окна донесся протяжный, сильный гудок. Вагон тронулся с места. Поезд пошел.

Молодой порученец давно уже спал в купе за стенкой. Он спал не раздевшись, не сняв с ног даже высоких и, несомненно, несколько переуженных сапог; однако нежное лицо его приняло во сне совсем детское выражение… Лоб разгладился, полные губы шевелились, тень от ресниц мягко ложилась на щеку… Казалось странным, что деревянная кобура маузера свешивается на пол от пояса этого мальчика. Рядом и выше его спали пожилые командиры; в соседнем вагоне торопились не упустить своего, пока не разбудят, две крепкие, краснощекие девушки-юзистки… Спали красноармейцы комендантского взвода, дремали проводники вагонов…