Путь улана. Воспоминания польского офицера. 1916-1918

Однако «белоручек» и «мозолистые руки» объединяет единый польский язык. В Польше всех называют «пан». Это относится и к повару, и к официанту, и к банкиру. Для улана я был «пан поручик», а он для меня «пан улан». В годы военных лишений уланы не думали, что я лучше любого из них, так же как я не считал никого из них хуже себя. А что теперь? Мы все были поляками. У нас у всех были грязные мозолистые руки. Так что идея с «белоручками» тоже не проходила.

Среди уланов, конечно, были и городские жители, рабочие с фабрик и заводов. Они понимали коммунистов, поскольку испытали на себе все «прелести» капитализма: десятичасовой рабочий день, безработицу, нищенскую оплату труда. Но в нашем полку они были в абсолютном меньшинстве. И постепенно исчезали, один за другим. За небольшой промежуток времени мы недосчитались пятнадцати польских коммунистов, и никто не пытался отыскать их. Их отсутствие не сказалось на общем положении дел.

Зато среди русских влияние коммунистов распространялось со скоростью лесного пожара. Русские солдаты братались с немецкими и австрийскими солдатами, устраивали митинги и вступали в споры. Таким образом, армия теряла часть за частью. От русской части, остановившейся в той же деревне, что и мы, через несколько дней осталась лишь горстка офицеров; солдаты, захватив винтовки, отправились по домам.

Мы узнавали коммунистов и агитаторов с первого взгляда. Несмотря на то что они потерпели неудачу с нашими парнями, агитаторы по-прежнему поддерживали с нами дружеские отношения. Многие из них были неисправимыми идеалистами и испытывали смертельный страх перед беспощадным, жестоким и фанатичным большинством своей партии. Фанатики вызывали и у нас тревогу. «Кто не с нами, тот против нас», – говорили они, недовольные нашим присутствием. Оставшиеся в одиночестве, сбитые с толку русские офицеры жались к нам, умоляя принять их в наш полк, словно мы были спасительной скалой в бурном водовороте событий. Узнав об этом, коммунисты стали с удвоенным вниманием следить за нами.

Но мы вели себя спокойно и не собирались вступать в их борьбу. Ночью, с полного одобрения уланов, мы провели собрание и отправили разведчиков к немцам, австрийцам, в Польшу, Москву и Петербург. Все вернулись назад, за исключением того, кто отправился в Германию. Новости, которые они принесли, не настраивали на оптимистический лад.

В Австрии была наиболее благоприятная ситуация для поляков. Шло быстрое формирование польских легионов, которые собирались в Галиции и русской Польше. Но нам было до них не добраться. Немцы держали глухую оборону. Они пропускали всех и каждого, кто хотел вступить в русскую армию, но не позволяли никому с русской стороны проникнуть в их зону оккупации. По имеющейся информации, они бы не позволили нам перейти границу, даже если бы мы сложили оружие.

В Москве и Петербурге царил голод. Интеллигенция бежала на юг к белым, где началось сосредоточение сил Белого движения.

Ситуация для нас складывалась более чем серьезная. Мы не знали, куда следует идти. Ближайшим был австрийский фронт. Вероятно, там мы могли найти участок фронта, занятый польскими легионерами. Поляки позволили бы нам пройти через границу. Кроме того, мы могли примкнуть к ним. Для этого нам надо было пройти двести или триста километров по восставшей стране с ее непредсказуемыми крестьянами и солдатами, опьяневшими от первого глотка свободы. «Кто не с нами, тот против нас» – двести поляков против тысяч русских.

И тут мы совершили ошибку. Мы позволили четверым русским офицерам остаться в нашем полку. Мы лично были с ними знакомы. Один из них, Алекс Гучев, учился вместе со мной в военном училище. Они боролись с красными, а красные охотились за ними. Если бы этих русских офицеров схватили, то тут же, без суда и следствия, расстреляли бы. Коммунисты узнали, что мы взяли в полк русских офицеров, и попросили выдать их. Полковник заявил, что ничего не знает ни о каких русских офицерах. Он действительно ничего не знал, поскольку мы прятали их. Поднялся шум. Спустя несколько дней мы узнали, что красные собираются потребовать выдачи белых офицеров под дулами пулеметов.

Это послужило для нас сигналом двинуться в путь. Двести человек умудрились за час собраться и погрузить максимально возможное количество продовольствия и боеприпасов на лошадей. В полночь мы незаметно вышли из деревни в западном направлении.

Мы двигались главным образом по ночам. Где могли, обрезали телефонные провода. Срезали с формы нашивки, чтобы никто не мог опознать, к какой мы принадлежим армии. Мы, как лисы, заметали за собой следы. Разговаривали мало и только шепотом.