Путешествия по следам родни (СИ)

В километре - полуторах стояла такая же, как на майклтаунской дороге, скамейка под двускатной крышей, ее столбы и лавка были изрезаны перочинным ножом. Я посидел на ней пару минут и двинулся дальше. Отсюда начинался участок пути, которым я почти не хаживал. По слухам, здесь не редкость было встретить медведя и наткнуться на рысь, так что я вооружился своим перочинным ножом и впустил в сердце тонизирующий страх. Тропа средь старых елей круто спускалась к Кочеватке, притоку речки Печеньги. Здесь это был уже почти ручей, но с крупными плесами, к которым из-за кустов и деревьев не было подступа. Из любопытства – прощался с родными местами – я все же прошел по нему сотню-другую метров, постоял над круглыми и медленными плесами. Когда-то с отцом, а случалось – и один я лавливал в них крупных ельцов и хариусов, но теперь, как в насмешку, не увидел ни рыбьего хвоста, ни вообще никакого движения. Только этих козявок, которые строят свое жилище из песчинок и щепочек, было навалом. Местность была дикая, кругом висел смородинник, перевитый паутиной, и над жирным перламутровым сальником летали тучные шмели, как вертолеты. Вода, когда я нашел подступ и напился из горсти, была очень вкусная; про такую говорят – «мягкая». Какая-то грусть на четверть с раздражением подтачивала исследовательскую радость. Вода из этих сонных бочаг бесшумно вытекала, стрекозы над нею вертелись, березы и волчеягодник ее осеняли, а время – стояло. Со злобой почему-то подумал, что с одинаковым успехом в этом глухом урочище можно было и избу срубить, дабы вечно наслаждаться былинным покоем, и прямо сейчас тут же, на дудки дягиля и мох сушеницы, свалиться мертвым. И изба простоит, пока не помрешь, и труп пролежит, пока муравьи и звери лесные не обчистят. Природу не заботило, что она мне родная. А место славное, что и говорить: Серафим Саровский горбатенький такое бы выбрал, преподобный и богоносный отец наш Антоний, основатель Киево-Печерской лавры. Не понятно только, почему бы моему собственному отцу не сказать мне о моем предназначении впрямую?..

Вернувшись на тропу, я перебрел ручей, еще раз напился и взобрался на противоположный берег. Дальше дело пошло быстрее, потому что до Кочеватки-то я хаживал часто и, как это водится у привязчивых домоседов и старообрядцев, привычное-то и умиляло. Я шел, подгоняемый страхом, сперва среди плотного старого леса, потом среди плотно заросших давних расчисток. Где-то здесь пролегала (отец вспоминал) конная тяга: вагонетки, груженные лесом, на конях доставляли к берегу Сухоны. Но я-то здесь если и хаживал, то несколько раз всего. А вот выводок Бабки Анны Михайловны знал здесь, вероятно, каждый куст, каждую гарь, каждый брусничник. Не от того ли так навязчиво мне, пятидесятилетнему мужику, чудится медведь? То впереди, то параллельным курсом идет медведь – и все тут! Я останавливался посреди тропы – и он, потрещав, затихал.

Выйдя, однако, в сферу живого влияния деревни, я стал узнавать местность – по детским играм здесь – и успокоился. И даже опять начал великодушествовать. Прямо Кришна в окрестностях Вриндавана, да и только! В одном месте, где с тропы просматривался через не совсем заросшее поле выход в пойму речки, я даже сунулся туда. Но и там не нашел отрады.

Задворков и огорода бабки Анны Михайловны я достиг часа через полтора-два после выхода из Майклтауна, но не только не стал задерживаться, а даже загодя свернул налево и пошел телеграфной просекой прочь, к выселкам. Как бы бессознательно закольцовывал ситуацию: еще недавно исследовал загороженный лес по ту сторону левашской дороги, а теперь – по эту. И здесь начались впечатления более плотные. Очевидно, ребенком я здесь часто бродил. Эти топкие – чуть свернешь с просеки – зеленые мхи по колено, эти мелкие непролазные ельники, плотные как гребень, эти бесчисленные еловые шишки под ступней, кустики костяники и княженики, - все было знакомо: я тут часто курсировал, проживая в Домиках (а еще чаще в те годы, должно быть, - отец, расположившись так близко от своей матушки).

Выйдя метров через триста в Домики, где уже не было строений, и сенокосы зарастали свежим сосняком, я прошел по ворсу жесткой травы, как если бы здесь ничего никогда не стояло, завернул далее на тракт, но дальше идти расхотелось.

И я вернулся.

Опять посидев на обочине, на том же травяном бугре, где когда-то ожидал грозу, я смело. С сознанием выполненного долга и н а с о в с е м отсюда уходя, двинулся к бабкиной избе, смело прошел под окнами, смело перешел речку по деревянному мосту накатом, смело миновал все шестьдесят изб (от иных – многих – как от сгнивших зубов во рту, оставались лишь заросшие бурьяном дыры), смело прошествовал мимо н а ш е й (мы прожили в ней не менее десяти лет, в ней я впервые связался со Словом, начав вести дневник), смело миновал избу тети Лидии Брязгиной, опасаясь, правда, что она узнает меня из окон и позовет…

Ну, а дальше путь расстилался обычный: следовало выполнять предназначение.

ТАРНОГА