Путешествия во времени. История

(Зангвилл, очевидно, читал По: колебания, бесконечно расширяющиеся в атмосфере — «ни одна мысль не может пропасть», — и это описание тоже плывет в вечность.)

…Но лишь движется вперед и вперед от точки к точке, навечно внесенная в сумму вещей, сохраненная от уничтожения бесконечностью пространства и вечно видимая и слышимая глазу или уху, которым выпало путешествовать параллельно с ней.

Несмотря на все претензии, Зангвилл не мог не восхититься «блестящим повествованием» Уэллса. Он проницательно заметил, что в «Тысяче и одной ночи» тоже используется своего рода предтеча машины времени: волшебный ковер-самолет, преодолевающий пространство. При этом Зангвилл даже в 1895 г., кажется, лучше, чем сам Уэллс, понимал некоторые занятные последствия путешествий во времени — парадоксы, как вскоре станут говорить.

«Машина времени» направлена в одну сторону — вперед. Подразумевается, что машина Уэллса могла путешествовать и в прошлое — достаточно было повернуть рычаг в обратную сторону, — но Путешественника во Времени прошлое не интересовало. И это хорошо, замечает Зангвилл. Представьте только, какие сложности с этим связаны. По нашему прошлому не шатались никакие путешественники во времени. Прошлое, в котором был бы Путешественник во Времени, было бы другим прошлым, новым прошлым. Все это было достаточно трудно выразить словами:

Если бы он отправился назад во времени, то воспроизвел бы прошлое, которое, по крайней мере в том, что касается его собственного в нем появления с новоизобретенной машиной, было бы ex hypothesi[46], недостоверным.

Да, и еще проблема встречи с самим собой. Зангвилл был первым, кто это заметил, но, безусловно, не последним:

Если бы он вернулся к собственной прошлой жизни, ему пришлось бы существовать одновременно в двух видах, разных по возрасту, — подвиг, который даже сэру Бойлу Рошу показался бы трудным.

(Его читателям Рош был знаком как ирландский политик, который сказал: «Мистер спикер, невозможно, чтобы я мог находиться в двух местах одновременно, разве что я был бы птицей»[47].)

Рецензенты пришли и ушли, и вскоре в игру вступили философы. Обратив впервые внимание на путешествия во времени, эти достойные люди почувствовали себя неловко, как может чувствовать себя симфонический дирижер, завороженно слушающий шарманку, не в силах оторвать глаз от шарманщика. «Поверхностный пример, извлеченный из современной художественной литературы», — писал профессор Колумбийского университета Уолтер Питкин в 1914 г. в Journal of Philosophy. Какие-то события назревали в физике — царстве, где время было измеримой и абсолютной величиной, которую все фамильярно именовали t, — и философов это тревожило. В первые годы нового века, когда они только обратились к теме времени, у них был по существу всего один противник, с которым нужно было бороться: молодой француз Анри Бергсон[48]. Уильям Джеймс в США, который в других обстоятельствах мог бы спокойно почивать на лаврах «отца психологии», нашел в Бергсоне источник новой энергии. «Именно чтение его работ придало мне храбрости, — сказал Джеймс в 1909 г. — Если бы я не читал Бергсона, то, вероятно, и сейчас еще марал бы втайне от всех бесконечные страницы в надежде свести концы с концами там, где они вообще не должны сходиться». (К этому он добавил: «Должен признаться, что оригинальность Бергсона настолько велика, что многие его идеи ставят меня в совершенный тупик».)