Путешествия во времени. История

В представлениях о времени все было настолько зыбко… От этого страдали философы и физики, поэты и авторы бульварных романов. Все они пользовались одним и тем же набором слов. Они рисовали собственные фишки и двигали их по игральной доске. («От перегрузки соскальзывают и оползают, от неточности загнивают и гибнут».) Слова философов отсылали к высказываниям философов, звучавшим ранее. Слова физиков были особенными, они определялись точнее — и вообще сводились в основном к числам. Физики, как правило, не называют время рекой. Они не полагаются на метафоры. По крайней мере, если и полагаются, то не любят этого признавать. Даже «стрела времени» — не столько метафора, сколько крылатое выражение, ярлычок.

В ХХ столетии физики играли ведущую роль — власть, по существу, была у них, а философы по большей части реагировали на их действия или оказывали сопротивление. После того как идеи Эйнштейна были окончательно приняты, метафизики стали, не краснея, заявлять, что время и пространство имеют одинаковый «онтологический[103] статус», что они существуют «одинаковым способом». Что же до поэтов, то они жили в том же самом мире, вытягивали из мешка те же фишки, но понимали, что всем словам доверять нельзя. Пруст занимался поисками потерянного времени. Вулф растягивала и сворачивала время. Джойс усваивал новые идеи о времени по мере их поступления с переднего края науки. «Временной или пространственный, — говорит Стивен из „Портрета художника в юности“[104], — эстетический образ прежде всего воспринимается отчетливо как самоограниченный и самодовлеющий на необъятном фоне пространства или времени, которые не суть он». Да, это не он. Позже появился «Улисс» — книга одного дня, книга исхода и возвращения. «Огорчительное равенство между исходом и возвращением во времени через обратимое пространство и исходом и возвращением в пространстве через необратимое время». Леопольд Блум[105] беспокоится о магнетизме и времени, о солнце и звездах, о притягивании и притягиваемости: «Что-то непонятное с часами. Наручные часы всегда ошибаются». Да, беспокойства хватало.

Последняя поэма Т. С. Элиота «Четыре квартета», публиковавшаяся по частям с 1936-го по 1942 г., понравилась не всем. Некоторые обвиняли ее в самопародийности и непостижимости. Не все понимали, что это поэма о времени, но на самом деле это так. «Здесь сферы сходятся в невиданный союз, / Здесь прошлое и будущее вместе / Забыли о былой вражде»[106]. Правда ли все время существует в единстве? Правда ли будущее уже содержится в прошлом? Разве Эйнштейн этого не говорил?

Томас Элиот, как и немало его современников, испытал на себе влияние слегка сумасшедшей книги «Эксперимент со временем» (An Experiment with Time), которую написал ирландский пионер аэронавтики Джон Уильям Данн. Данн, знакомый с Уэллсом, на рубеже веков начал строить сначала модели воздухоплавательных аппаратов, затем планеры, а затем и бипланы с двигателем. Во всех его аппаратах применялась бесхвостая конструкция, что порождало серьезные проблемы со стабильностью. В 1920-х гг., покончив с аэронавтикой, он вдруг заметил, что его сны иногда предсказывают события, и решил, что это вещие, или прекогнитивные, сны. Своеобразная обратная память. Так, ему приснился сон о том, что извержение вулкана на каком-то французском острове погубило четыре тысячи человек, а затем, позже (так Данн, по крайней мере, вспоминал), он прочел в газете об извержении вулкана Пеле на острове Мартиника, в результате которого погибли 40 тысяч человек. Он стал держать под подушкой блокнот и карандаш и начал расспрашивать своих друзей о том, что им снится. В конце концов он сложил два и два и к 1927 г. сформулировал теорию и написал книгу.

Данн предполагал заменить своей новой системой основы эпистемологии[107]. «Если предвидение — реальность, то это та реальность, которая целиком разрушает фундамент всех наших прошлых представлений о Вселенной». Прошлое и будущее сосуществуют во «временном измерении». Случайно он натолкнулся на «первый научный аргумент в пользу человеческого бессмертия». Он предложил не четырехмерную, а пятимерную модель пространства и времени. Объясняя свою гипотезу, Данн апеллировал к Эйнштейну и Минковскому, а также, как к еще одному авторитету, к мистеру Герберту Уэллсу, который «устами одного из своих выдуманных персонажей изложил собственные взгляды с ясностью и выразительностью, которые редко кому удавалось превзойти, а может, и никому не удавалось».