Пылающий остров

— М-да… видите ли… я еще их не просмотрел. Ну, ладно, теперь уже все равно.

— Почему все равно, Иван Алексеевич?

— Нет, нет… ничего… я имел в виду, что вам, ласковая моя, все дозволительно… складывайте их куда хотите.

— Какие у вас прекрасные картины, Иван Алексеевич! Вы так тонко понимаете живопись.

Залитая солнцем комната меняла вид.

— Когда я перекладываю ваши рукописи, у меня дрожат руки. Ведь я училась по вашим книгам, — говорила Марина, с улыбкой смотря на растроганного профессора. — Хотите, я согрею вам чаю?

— Премного буду благодарен, дорогая Марина Сергеевна… сочту за счастье выпить вместе с вами.

Предложи Марина сейчас Кленову мороженое, которое он никогда не ел, он с радостью бы согласился.

Марина покачала головой:

— Я приготовлю вам чай, но сама я не буду, Иван Алексеевич. Вы даже не понимаете, что у меня за состояние. Радиация, оказывается, вызывает тошноту…

Поставив электрический чайник, Марина снова села отдохнуть.

— Ну, вот… помните, как вы защищали диссертацию? — говорил Кленов. — Какая вы были тогда, я бы сказал, светлая и настырная… и вы, право, очаровали меня… М-да!.. Вы меня извините, покорнейше прошу, что я в наушниках. Я ведь все слушаю, слушаю и слушаю…

— Иван Алексеевич… если б вы знали, как…

— Не стоит благодарности… право…

— Нет! Как я вас люблю!

— «Люблю»? М-да!.. Как это странно… «люблю»… Никогда не слышал этого слова… по-русски… «Люблю»… Разве меня можно любить? Сделавшего так много против вас?

— Иван Алексеевич, говорят, что сердце не объясняет…

— Ма-шень-ка, — тихо и раздельно, словно вслушиваясь в это слово, произнес Кленов.

— Что? — тихо отозвалась Марина.

— Нет, я просто так… я желчный, завистливый старик. Я завидую вашему отцу. Как бы я хотел иметь такую дочь! Или внучку… Ведь вы могли бы быть моей внучкой… Я бы так гордился вами!.. М-да!.. Так нелепо и горестно сложилась жизнь. Наверно, это большое счастье — иметь детей?

— Огромное, Иван Алексеевич! — сразу оживилась Марина.

Она встала и подошла к радиоаппаратуре, положила свою тонкую, почти прозрачную руку на голубой ящик, почувствовала холод металла и отдернула ее.

— Огромное счастье, Иван Алексеевич, — продолжала она. Ее затуманенные глаза смотрели вдаль. — Иногда мне кажется, что я буду очень счастлива… а иногда… мне так горько… что не хватает слез… за эти дни я плакала больше, чем за последние десять лет. Можно, я сяду на вашу постель? Какая у вас большая рука… Скажите, ведь вы верите? Вы услышите сигналы?

— Верю, Машенька… верю… Вся моя жизнь теперь в этой вере. До сих пор я думал, что хочу этого ради человечества… а хотел-то ведь ради себя… А теперь… — Старик закрыл глаза и замолчал.

Марина гладила его лежавшую поверх одеяла руку. Она с нежностью смотрела на худое лицо старика с провалившимися щеками, с запавшими глазницами, с клочковатой белой бородой… Она гладила его руку и видела, как сначала из одного глаза, а потом из другого медленно сползли две слезинки.

— А теперь для вас этого хочу, ради вас всей душой своей хочу… И благодарен вам за светлое чувство, которое вы пробуждаете во мне… Вот за эти слезинки, которых не стыжусь… Предыдущие принадлежали Мод…

Марина своим нежно пахнущим платком вытерла глаза старику.

— Чай поспел, Иван Алексеевич, — сказала она и улыбнулась.

И, забыв про чай, они смотрели друг на друга, думая каждый о своем.

Кленов ощущал величайшее умиротворение. Может быть, такое чувство бывает только раз в жизни… перед концом.

— Какая страна, какое время, какие люди! — говорил он, видимо, сам себе.

— Люди? — переспросила Марина.

— Да… Вы, он… и все вы, люди будущего…

В передней раздался шорох.

— Почтеннейший, вы, может быть, думаете, что вас грабит однорукий бандит? Так ничего подобного! Это я, ваша назойливая сиделка. Прилетел к вам на минуточку, раздеваюсь, вешаю пальто… привожу себя в порядок… ведь отсюда я полечу к своей пациентке, к нашей Машеньке, как мы с вами говорим… Она очень плоха и неосторожна… А может быть, героична! Склоняюсь. Право ученого! Пренебрегает радиацией. Итак, как вы себя чувствуете?

С этими словами в комнату вошел доктор Шварцман.

— Что я вижу! Она здесь! Ох, медицина! Тебе как науке нужно прописать тысячу верблюдов, чтобы они плевали на тебя.

Вдруг Кленов сел и предостерегающе протянул худую длинную руку.

Доктор Шварцман настороженно сел на кончик стула.

— Тише, тише! — шептал Кленов.

Марина, вся подавшись к нему, смотрела на него умоляющими глазами. Кленов судорожно схватил ее руки и сжимал их в своей огромной ладони.

— Доктор, пишите же… да пишите же, доктор! — вдруг закричал он.

Доктор привычным движением выхватил перо и бланк для рецепта.

— Вызывает… вызывает… так долго, что я осмелюсь думать — он располагает неограниченным временем.

Марина окаменела.

Наконец Кленов стал глухим голосом произносить текст радиограммы, а Марина беззвучно повторяла слова губами. Доктор записывал. По лицу его текли слезы, но глаза сияли…