Работа любви

Я думаю, что в позднем утробном существовании ребенку осязательно дано чувство таинственной цельности и потом он вспоминает это чувство на груди у матери, держась за ее руку, хватаясь за ее юбку. Это чувство легко переходит на другую любящую женщину: тетю, бабушку. Они становятся, говоря богословским языком, единосущны Отцу, зримыми, осязаемыми символами таинственной цельности. В одной скандинавской сказке дети, узнав о светопреставлении, бегут к маме. Главное – добежать до мамы, а она уже что-нибудь придумает. И у взрослых иногда в отчаянном положении рождается вопль: домой, к маме! Или просто – мама!

Если вокруг есть что любить, символами тайны становятся и деревья, и струение воды в ручье, и свет, играющий в листьях, воспринимается как улыбка любви, на которую непременно нужно ответить. И вопли ликования отвечают на красоту, прикоснувшуюся к глазам, к ушам.

Эти вопли доходили до такой силы, что трудно понять, откуда такая сила в крошечной грудке. Громче не кричала даже актриса, изображавшая женскую страсть в фильме Кислёвского, в сцене воссоединения французской модели с польским парикмахером. Но Доминик подтверждала Фрейда, Агнюша его опровергала. Доминик вопила с уровня Эроса, и если бы ей вдруг привиделся Танатос, бог смерти, порыв сразу бы угас. Агнюша вопила с какого-то другого, более глубокого, более целостного уровня, на котором бога смерти нет. Не зная ничего о Боге и богах, она отвечала Богу, создавшему всю эту красоту. Она просто жила в волшебном мире и сама была частью этого волшебства. Слова не вставали между ней и волшебным прикосновением, и обычный летний день на даче был для нее волшебным днем. Это первичное восприятие уже у школьников теряется, теряется в словах, и нужен удар, чтобы его вытащить: удар восторга, удар ужаса. Я рассказывал, как это случалось со мной, у других это было иначе; у многих совсем не было, и их мучает вопрос о смысле жизни. Когда начинает играть скрипка Белого Зайца[25], вопросы исчезают. Все хорошо, все замечательно хорошо, и никогда не поздно этому поверить. Пусть есть волки и не всегда есть капуста, но хорошо всё, хорошо целое, сколько бы частностей ни рвали нас на части.

Или, если взять более известный текст, это подобно голосу Бога в последних строках Книги Иова, голосу, не ответившему ни на один вопрос, а просто окунувшего Иова в золотой свет (который я однажды видел во сне) и сразу уравновесившего всю бездну мучений. Как – не знаю. Но не сомневаюсь в факте.

Волшебное прикосновение может прийти с любой стороны: от порыва ветра, всколыхнувшего зелень, и от необыкновенных глаз, и от иной сцены, разыгранной артистами…

И сердце бьется в упоенье…

Но нет прикосновения, которое нельзя было бы профанировать. Даже если оно само по себе безупречно. Цветущая сакура не виновата, что люди, собравшиеся полюбоваться ею, по большей части используют обычай просто как предлог посидеть на свежем воздухе и выпить рисовой водки. И до крайности легко профанируются волшебные прикосновения, рождающиеся у домашнего очага или в храме.

О профанации половой любви я уже много писал и ограничусь несколькими добавками. Первая любовь ребенка – к маме, ко всему поколению взрослых, склоняющихся к колыбели. Тут Эрос просто ни при чем. Хотя иная мать, не получив нежности от мужа, зацеловывает младенца, но это выверт. Потом возникают дружбы между сверстниками, по большей части мальчиков с мальчиками и девочек с девочками. В наше время общественное мнение сверстников очень быстро отодвигает предков с их телячьими нежностями на задворки. Но в положенное время возникнет чувство своей мужской неполноты, женской неполноты, и мальчики начинают дружить с девочками. Слово «дружба» здесь прикрывает довольно сложные отношения. Это нежная дружба, в глубине ее прячется желание, но грубость желания отталкивает, и формы выражения дружбы напоминают детскую нежность: «сядем укупеци, вдвох пид калыною». Просто сядем рядом, и начинается волшебство. «И над панами я пан». Бывают поцелуи, но такие, как с мамой. Когда Анастас Микоян, парень из предместья, поцеловал Олю взасос, она была оскорблена и оттолкнула его. Ей было достаточно того, что Сурен, играя в горелки, догонял ее, обхватывал за талию – и всё. В старое доброе время такие игры кончались сватовством и влюбленные прикасались друг к другу от гребенок до ног только после благословения церкви, родителей и общества. Когда прикоснуться уже не стыдно.