Рагу из дуреп

Я прыснула. Этот «хан» (сокращение от «honey») был самым ласковым из пиндосских словечек, что-то типа их же «бэби» или нашего «дорогая». Буквально же оно переводится как «мёд», и всегда, когда Джим меня так называл, я представляла себя или ложкой дёгтя в огромном деревянном жбане мёда или ханом в атласных подушках, из-за чего никогда не могла удержаться от смеха. Засмеялась я и сейчас, чуть не выдав всё, что по этому поводу вертелось у меня на языке. Про то, что, боясь назвать меня «пятницей», Джим называл меня ханом! И про тегеранско-афганские традиции, и вообще, кстати, про гендерные искажения, которые ведут к нарушению взаимопонимания полов – наткнулась на днях в инете на чьё-то дипломное исследование по этой теме. Но исхитрилась сдержаться: всё же первая ночь с любимым человеком в первом в моей жизни собственном доме в новой для меня стране…

– Джим, ты забыл: я и в самом деле женщина! – попробовала я разрядить обстановку и слегка подвинулась в его сторону.

– Женщина не должна пахнуть, – взъелся он опять. – Человек вообще не должен ничем пахнуть, это стыдно, – и, аккуратно ухватив подушку за ухо, без тени сомнения двинулся к двери.

– Я не могу спать в газовой камере, – буркнул он на прощанье. – У меня аллергия. И вообще, я не засну на этой чудовищной кровати! – Раздался щелчок замка и в кабинете заклацало: Джим топтал кнопки клавиатуры.

До утра я осталась одна на широченном ложе под сказочным балдахином, которому впору прикрывать утехи гаремной красавицы. Увы, наша первая из возможных тысячи и одной ночи не задалась. Утром снова щёлкнул замок, теперь уже входной двери – Джим ушёл на работу.

Так началась семейная жизнь.

***

Что если бы тогда, в самом начале, я не приняла условия этой игры, называемой браком? По сути, это ролевая игра, которая диктуется именно ролью, а не личностью как таковой. Ведь мы влюбляемся, сходимся и живём с одной какой-то, более близкой нам частичкой друг друга. В то время как остальные остаются где-то в глубине, неразличимые до самого финала. То-то в Талмуде: «Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы есть». Древние уже знали эту истину. Но кто нынче читает древних!

В нашем доме царила глубокая, каменной кладки тишина. Целыми днями Джим пропадал на работе или за монитором своего «Apple»: корректировал чьи-то эскизы, рисовал свои собственные, а иногда переводил «электронную бумагу» или встраивал некие ускорители Интеллекта. А то вдруг начинал кому-то стенать по скайпу, что опять случайно снёс все диски и комп наловил жуков – то есть вирусов. Даже в воскресенье, бывало, срывался он искать сверхзащищённые баймы какого-то там поколения и возвращался только в одиннадцать вечера (но не позже), усталый (но не голодный). Последнему обстоятельству я была рада: отпадала необходимость вскакивать и разогревать ужин. Утром после работы мне и так нужно было выдраить до блеска оба этажа, постирать всё, что брезгливые пальцы Джима набросали в пластиковую корзину и не опоздать в колледж на бесплатные курсы английского, где почти ничему не учили, зато каждую неделю экзаменовали. В таких обстоятельствах моя повседневная жизнь разнообразием не отличалась: работа – стирка – кухня – аудитория – спальня. Причём в спальне, под восточным балдахином – воплощением прежних моих грёз – чаще всего я оставалась одна. Ну разве Сиенна осторожно пробирался и укладывался на ковре с моей стороны, периодически глухо постукивая хвостом, если встречался со мной глазами.

Так было заведено с первых дней и длилось уже много месяцев. И хотя дело шло к лету, в доме становилось всё холоднее, будто постепенно отключали отопление. Я даже всерьёз задумалась, что до замужества, в колледже, я проводила время куда интереснее: занималась сёрфингом и снорклингом, бегала на лыжах, в конце концов! И не надо было каждый день выкручивать горячие бутерброды к Джимову завтраку. Тем более что денег, выделяемых мне Джимом на расходы, катастрофически не хватало. Времени – тоже, и хоть я неустанно читала, однако читала по-русски, и подзаработать на англоязычных интеллектуальных конкурсах мне не светило.

Порядок в Джимовых шкафах тоже не обещал мне сладкой жизни. Вся одежда на плечиках строго блюла цветовую гамму: белые вещи висели исключительно с белыми, голубые – с голубыми, чёрные – с чёрными. Висели, постепенно сгущая оттенки и переходы в другие цвета. Сорочки чопорно держались отдельно, длинные рукава не соприкасались с рукавами короткими. А трусы и носки, не желая лежать на одной полке, разбежались друг от друга в диаметрально-противоположных направлениях. Причём светлые отказывались соседствовать с темными, а цветные – с однотонными. Пятновыводитель «Клорокс» на верхней полке венчал эту картину. Уж-ж-ж-жас! Неужели сортировке сорочек мне придётся посвятить всё свободное время и, вероятней всего, другого от меня в этом доме не потребуется?