Раскаявшийся

Молодая женщина, очевидно, тоже почувствовала нечто подобное. Она выглядела еще более смущенной и испуганной.

Я услышал, как ее мать говорит: «Сореле, почему ты не поздороваешься с нашим гостем? Он приехал из Америки».

— Добрый вечер, — сказала Сара, и голос ее напоминал голос послушного ребенка.

— Добрый вечер, — ответил я.

— Сореле, ты уже ужинала? — спросила ее мать.

— Нет, я поем попозже.

— Поешь с нами.

Я надеялся, что она сядет вместе с нами, но женщины в этом доме не ели за одним столом с мужчинами, тем более незнакомыми. За столом сидели лишь я и реб Хаим, женщины ушли на кухню. Судьба вырвала меня из объятий Цили, Лизы и Присциллы и вернула к истинному еврейству, вспоившему нас источнику; судьба вновь поставила меня на путь Торы и чистых помыслов. За прошедшие годы я повидал столько распутниц и обманщиц, что просто забыл о существовании других женщин. Циля и Лиза часто обвиняли меня в отсутствии уважения к женщинам. Но какое уважение я мог испытывать к ним? Циля говорила, что Лоуренс, автор «Любовника леди Чаттерлей», — величайший писатель всех времен. У Лизы я нередко находил порнографические романы. Они обе любили фильмы про гангстеров. Когда бандиты убивали друг друга, они смеялись. Я же не мог смотреть эти сцены без дрожи. Ненависть и кровопролитие всегда вызывали у меня ужас. Циля и Лиза любили омаров. Я знал, что их готовят, живьем окуная в кипяток. Но этих деликатных и утонченных женщин совсем не волновало, что для удовлетворения их прихоти живое существо подвергнут страшной муке. Им нравились пьесы со множеством страшных убийств и прочих кошмаров. И все это называлось искусством, единственной темой которого были насилие и блуд.

Только теперь, рассказывая об этом вам, я понимаю, сколько страданий причинило мне это искусство. Для того чтобы им наслаждаться, нужно иметь сердце убийцы. Оно наполнено садизмом. Я часто видел, как Циля и Лиза смеются над сценами, которые у меня вызывали слезы. Главный герой мучился, а для них это было развлечением. Есть такое выражение — юмор висельника, — оно очень точно подходит для определения юмора современного человека. Он смеется над бедами других. Когда здоровая и молодая жена обманывает старого и больного мужа, это на редкость смешно. Все герои светской литературы — преступники или обманщики. Анна Каренина, мадам Бовари, Раскольников, Тарас Бульба — чем не примеры? «Илиада» и «Одиссея» Гомера, «Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гете, не говоря уж о дешевых поделках, рассчитанных на низменные вкусы неотесанных невежд обоих полов, — все они наполнены жестокостью и нетерпимостью. Все светское искусство есть не что иное, как зло и вырождение. Поколение за поколением писатели прославляют убийства и разврат, давая этому самые разные имена — романтизм, реализм, натурализм, «новая волна» и так далее.

Только недавно я понял, почему набожные евреи никогда не верили в необходимость подробного изучения всего Писания. Ужасные истории, там рассказанные, не соответствуют духу евреев диаспоры. Рабби Исаак Лурия и Баал-Шем-Тов для них ближе и понятнее, чем Иисус Навин или царь Давид. Их надо оправдывать, в то время как Исаак Лурия и Баал Шем-Тов не нуждаются ни в какой защите. По этим же причинам и «просвещенные» восхваляют только ту часть Писания, которую сами же называют «мирской». Чтение псалмов для них — пустая трата времени, а вот истории о войнах — то, что нужно. Наши отцы и деды связывали Песнь песней со Всемогущим, с Божественным присутствием, с Израилем, но для «просвещенных» она — банальная любовная баллада. Я не против Писания, Боже упаси. Оно священно. Но еврейство развивается, как и все в нашем мире. Становится более зрелым. Зеленое яблоко не имеет того сладкого вкуса, какой дается зрелостью. Подвал не так красив, как гостиная.

Я совершенно точно знал, как говорить с Цилей, Лизой или Присциллой, но вот как разговаривать с такой женщиной, как Сара? Об этом я успел забыть. Тем вечером я взглянул на нее только однажды, хотя квартирка и была маленькой. После ужина она ушла. Желая доброй ночи мне и отцу, она отвернула лицо.

Реб Хаим предложил мне заночевать у них, но я отказался. Здесь не было для меня комнаты. К тому же я с недоверием относился к матрасам, набитым перьями, и боялся, что в них могут водиться блохи или клопы. Я попрощался с хозяином и его женой, Бейлой-Брохой, и отправился в гостиницу. На следующее утро я пообещал вновь прийти в дом учения цанзских хасидов.

Реб Хаим посмотрел на меня с сомнением и сказал:

— Ради Бога, не забудьте.

— Ни за что, реб Хаим, — ответил я. — Я не смогу с вами расстаться.