Рассказы и сказки

Я тебе говорю, Берл Ханцин, что их трое — Вольфов-торговцев… Один — ягненок, смирный ягненок: он сидит и изучает талмуд, и на том свете он тоже будет изучать священное писание, да еще с комментариями самого господа-бога… Второй — вор, и там он тоже будет с тарелок таскать; а третий — разбойник, который смертным боем бьет жену…

Жаль ее. Душа болит. Снится она мне часто. Иногда, ночью, во сне, помощи у меня просит. То есть она не вслух просит, не говорит, — боже упаси, еврейская женщина не станет разговаривать с мужчиной, — она только смотрит на меня такими… какими-то… такими глазами…

Господи! Смотреть-то ведь ей можно! Можно ведь ей смотреть на мужчину!…

Ха-ха-ха! Я — мужчина… Торговец Вольф — вот это мужчина, чтоб ему сгинуть, Вольфу! Ненавижу я его. Ем я у него раз в неделю, а ненавижу его! Это, действительно, незаслуженная ненависть, и все же ненавижу… Я б его зарезал! Да! Но не того Вольфа, который сидит и изучает талмуд, даже не мошенника, а разбойника! Я б его зарезал… Сам я не могу, я не могу сам распоряжаться, я только клетка… Правда, у меня есть ножик, острый ножик, совсем острый, можно им ногти резать, голову брить…

Я даже фонаря себе не делаю из-за того, что мне жаль ножика: боюсь, чтоб не притупился.

И все же сам я не могу. Надо, чтобы кто-нибудь мне велел: может быть, глас божий, кто-нибудь, хотя бы меламед Зорах! Он сам чтобы мне велел! А если б она мне сказала, тихонечко, ночью, во сне. Но она не скажет… Еврейская женщина не скажет… боже упаси! Я б ее терпеть не мог, если б она со мной разговаривала.

Так лучше, пусть она смотрит, и так всегда, всю ночь. Днем кто-нибудь может еще, не дай бог, увидеть! Достаточно и того, чтоб каждую ночь…

Ах, как это было бы прекрасно! Я вынул бы свой ножик, прошелся бы по голенищу, раз, другой, третий и — бах!..

Ха-ха-ха! Вылезли бы кишки, кишечки. Ха-ха-ха! И кровь, красная кровь… ха-ха-ха!

Нет, Вольф, это я не про тебя, талмудиста, говорю. Про того, про того, про разбойника… Только не про тебя!

Слышишь, Берл Ханцин, если б ты на самом деле был человеком, а не сиротой, не батленом, не сумасшедшим, не философом, — все было бы уже сейчас хорошо… Хотя Тайбеле плакала бы, она ведь осталась бы вдовой. Но я бы ей во сне сказал: "Тайбеле, хватит; у тебя есть два мужа, один мошенничает, а другой сидит в синагоге над талмудом; зачем тебе третий, тебе обязательно трое нужны? Обязательно нужно, чтоб тебя били, чтоб ты плакала день и ночь?.."

А может быть, он все-таки один?..

Берл Ханцин, их трое, давай об заклад биться! Дай вот, нарочно, пока он сидит здесь над талмудом, пойдем на улицу, и ты увидишь, как тот в это же время мошенничает там… А потом, как он бьет! Пойдем! Увидишь!..

Он встает, на цыпочках подбегает к двери, вытаскивает ключ и запирает дверь снаружи…

3

Бледный, взбешенный, возвращается он в синагогу.

— Спрятались, мошенники! А что ж им делать? Торговли сегодня нет! Праздник какой-то, флаги висят, мошенничать невозможно… Тайбеле дома нет… Ушла, должно быть, к соседке. Дверь заперта… А эти оба, должно быть, спрятались. Я посмотрел в окошко. Под кроватью, показалось мне, что-то шевелится, на полу тень качалась, кидалась из стороны в сторону, дрожала! Очень возможно, что он тут сидит над талмудом, а они там под кроватями лежат… А то где же им лежать!

А Вольф, наивный человек, талмудист, и не слыхал даже, как я открывал и закрывал дверь! Настолько углубился он в талмуд!

А может быть, он вовсе и не занимается сейчас талмудом? Может быть, тут вот и сидит мошенник и хочет обмануть и меня и господа-бога?

— Вольф! — зовет он его вдруг.

— Чего?

— Ничего.

Через минуту:

— Вольф!

— Чего.

— У меня ножик есть!

— Ну и радуйся!

— Хочешь посмотреть?

— Нет.

— И не надо.

Через несколько минут:

— Вольф!

— Чего?

— Ты талмуд изучаешь или притворяешься?

— А тебе какое дело?

— Мне это очень нужно знать, ей-богу, нужно!..

— Молчи, сумасброд!

Еще через несколько минут:

— Вольф!

— Чего тебе?

— В тебе сколько?

Вольф, разозленный, закрывает фолиант и выходит из синагоги. Берл Ханцин остается один.

— Говорил ли я с Вольфом? И о чем это я с ним говорил? Чего он сбежал? Как это я вышел, а? А зачем у меня в руках ножик?

Он крайне удивлен, поражен, особенно, когда замечает, что порезал себе голенище сапога. Его это злит.

-- Какой ты бестолковый, Берл! Сам себе разрезал голенище! У тебя есть другие голенища, что ли? Тайбеле тебе опять подарит пару сапог? Мало ей разве досталось за те сапоги? Ты видишь, батлен, ты видишь, сумасброд ты этакий, ты видишь, что это кто-то в тебе, а не ты! Ты видишь?

— Дай-ка я сам посмотрю, как ты выглядишь, осел ты этакий, как ты это дал себе сапоги разрезать! Дай-ка я посмотрю на тебя, батлен!

Он бежит к рукомойнику, срывает с головы тряпку и начинает тереть и чистить медный бак.

— Немножко я тебя уже вижу, батлен, — погоди, погоди, я тебя еще лучше увижу. Всю твою нечистую физиономию увижу, всю твою голову ослиную!..

Он опускается на колени и трет изо всех сил. И вдруг перестает.