Растление великой империи

Хозяева, разумеется, только скептически усмехнулись в ответ. Хозяева, разумеется, никак не смогли поверить в столь незавидную для себя перспективу. Хозяева, разумеется, были убеждены, что у них все будет по-другому, хотя могли бы вспомнить для примера судьбы лидеров коммунистического движения в послевоенной Восточной Европе: Рудольфа Сланского, Ласло Райка или Трайчо Костова. Им всегда было невдомек, что не дубчеки будут решать судьбы социализма в мире, а бронетанковые соединения Советской армии. Вспомните знаменитое сталинское: «А сколько там дивизий у этого самого папы римского»?

Впрочем, думаю, что и среди итальянских защитников рабочего класса, вроде вышеуказанных, мало кто действительно озабочен нуждами этого самого класса. (Менее всего они волновали покойного маркиза Берлингуэра.) В противном случае они могли бы узнать о судьбе российского пролетариата и трудовой интеллигенции, посетив однажды римское предместье Остию, где собрался целый срез советского общества: рабочие, служащие, интеллигенты, люди всех профессий и положений этого общества, и спросить их: почему и отчего они бегут на «загнивающий Запад» из страны «процветающего социализма»? Если же их не удовлетворили бы ответы этих «обиженных» советской властью «искателей счастья», они могли бы с тем же вопросом обратиться к обласканным этой властью Ростроповичу, Барышникову, Шевченко, Вишневской, Макаровой, Тарковскому, Любимову, Федосееву, Сахарову, наконец: чем им не по нраву пришлась «страна победившего социализма»?

Только ведь не пойдут и не спросят. Им вполне достаточно информации посла СССР в Италии, партийных товарищей, вроде Пономарева, Загладина, а теперь Добрынина, культурных гастролеров от советской дезинформации вроде Евтушенко. Ибо они прекрасно ведают, что творят, являясь участниками «заговора равнодушных», в котором коммунисты, террористы и радикалы всех мастей прекрасно уживаются с торгашами и капиталистами, церковными иерархами и интеллектуальными снобами, рассуждающими о мировой революции в декольтированных платьях и смокингах на вечерних приемах.

Именно эта среда породила юродствующих мазохистов, вроде Гюнтера Грасса, проводящего параллель между демократией и тоталитаризмом, и выжившего из ума Грэма Грина, заявляющего, что лучше умереть в ГУЛАГе, чем в Калифорнии (честно говоря, я хотел бы, чтобы он осуществил эту свою мечту!).

Именно в этой среде, за спиной у трудящихся идет бойкая торговля их свободой, торговля, в которой западные толстосумы и политические оппортунисты сливаются в едином экстазе с советскими дезинформаторами и заплечных дел мастерами из КГБ. Именно к этой среде более всего применим лозунг: «Равнодушные всех стран, соединяйтесь!».

Именно по этой причине я встречаю к себе на Западе то же самое отношение, что и в Советском Союзе со стороны тех, кто здесь считает себя борцами за социальную справедливость. Приведу один характерный пример из собственного опыта.

Как-то в Германии меня и шахматного гроссмейстера из Чехословакии Людека Пахмана пригласили на встречу с редакцией весьма радикальной газеты «Франкфуртер рундшау». Встреча состоялась в роскошном особняке в Висбадене. Дамы в вечерних платьях, мужчины (кроме меня с Пахманом) в смокингах. Разговоры велись только вокруг темы эксплуатации трудящихся, угнетенных народов «третьего мира», и, разумеется, мировой революции.

Прискучив этой салонной демагогией, я предложил присутствующим пустить «шапку по кругу» в пользу «эксплуатируемых», «угнетенных» и «мировой революции», предложив для начала всю свою наличностью, — пятьсот марок.

Ответом мне было ледяное молчание. Да, они, конечно, против «эксплуатации». Да, без сомнения, они за «угнетенных». Да, бесспорно, они всей душой с «мировой революцией». Но только за чужой счет.

С этой встречи гости-«радикалы» разъезжались на «мерседесах» новейших марок. Пешком оттуда ушли два «реакционера» с Востока: я и Людек Пахман (кстати, бывший коммунист).

Нет, я не против только одной советской системы, я против бесовской тьмы, которая ее порождает, где бы она ни существовала — на Востоке или на Западе. Я плоть от плоти своего класса и его революции, а поэтому для меня лучше не жить вовсе, чем жить с этой тьмой под одним небом или дышать с нею одним воздухом.

«Этих дней не смолкнет слава…»

Не знаю почему, но в памяти у меня сохранилось более или менее внятное воспоминание лишь об одной Октябрьской годовщине, а именно — о двадцатой.

В квартире нашего домоуправа Иткина после демонстрации со всего двора собрали детей дошкольного возраста, и сам хозяин — коренастый старик (во всяком случае, он казался мне тогда стариком, хотя ему не было еще и пятидесяти) — щедрой рукой раздал нам по куску сладкого рулета.

Иткин носил окладистую бороду и шевелюру «а-ля Маркс», что и вправду делало его как две капли воды похожим на коммунистического классика, о чем он явно догадывался и чем, конечно же, гордился.