Растление великой империи

Был наш домоуправ правоверным большевиком, за идейным уровнем жильцов вверенного ему дома следил с бдительной строгостью, часто бывал понятым при арестах, что не помешало ему пригласить на это ребячье торжество и всех тех пасынков страны, у которых отцы уже успели исчезнуть в прожорливой бездне ежовщины, в том числе и меня.

В самом разгаре пиршества он подошел ко мне, положил мне на голову свою широкую ладонь и, упершись в меня кофейными навыкате глазами, невесело пошутил:

— Терпи, казак, атаманом будешь…

Больше я его никогда не видел. Он исчез чуть ли не в эту же ночь, оставив после себя двух взрослых сыновей и жену Сарру Григорьевну. Не помогли ему ни борода с шевелюрой «а ля Маркс», ни его большевистская твердокаменность.

В теплые дни Сарра Григорьевна непременно сидела во дворе на лавочке, лицом к калитке, вытянув перед собой на коленях тонкие восковые руки. Будто ждала, не веря, не желая верить в горькую очевидность. Она так и состарилась на этой лавочке и ушла в иной мир так же тихо и незаметно, как и жила.

И, здороваясь с ней при встрече, я всегда вспоминал тот сдадкий рулет в двадцатую годовщину Октября, но при этом почему-то у меня всегда сводило скулы от горечи…

Спустя два года, в очередную годовщину Октября, я задался целью непременно попасть с демонстрацией на Красную площадь, чтобы, если повезет, своими глазами увидеть самого Сталина.

Под пустяковым предлогом отлучившись в то утро из дому, я долго пристраивался около людских колонн, пока какая-то добрая или хмельная душа не снизошла к моим извилистым попыткам:

— Давай, пацан, дуй к нам в кучу, за своего сойдешь.

От нашей сокольнической окраины до центра не ближний путь, топать пришлось долго, с остановками на больших площадях и при заторах, но усталости я не чувствовал, беспокоясь только об одном: окажется ли вождь на месте, когда пойдет наша очередь продефилировать мимо мавзолея. Ходили слухи, что тот во время демонстраций довольно часто отлучается по различным государственным, а может быть, и личным надобностям.

В тот раз мне повезло: вождь в серой фуражке и шинели того же цвета стоял среди чуть раздвинувшихся в стороны от него соратников и благосклонно покачивал ладошкой перед собой, приветствуя ликующих от восторга трудящихся.

Помнится, во мне тоже восхищенно захватило дух, я как бы впервые приобщился к той могущественной силе, леред которой гроза нашего двора — участковый милиционер Калинин — казался отсюда безобидной и смешной букашкой: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»!

Восторг мой охладил шагавший рядом пожилой мастеровой. Скосив на меня хмельные глаза, он многозначительно кивнул головой в сторону мавзолея:

— Ну, ей-богу, чисто царь!

И только тут я вспомнил, что у меня есть отец, что я не видел его уже шесть лет, а по правде говоря, если бы не фотографии, то и не помнил бы, как он выглядит, и что находится он в эту минуту у самого Охотского моря, в Бухте Нагаева Магаданской области.

А рабочий тот и впрямь напророчил: через несколько лет Сталин окружил себя министрами и генералами, еще через несколько стал генералиссимусом и, не умри он еще через несколько лет, то наверное сделался бы и царем…

Последнее мое воспоминание об Октябрьских праздниках связано с провинцией. Это было в середине пятидесятых. Я жил и работал тогда в Черкесии, что на Ставрополье. Я написал об этом во втором томе моего автобиографического романа «Прощание из ниоткуда»:

«На затянутую красной холстиной деревянную трибуну против Дома советов ровно в десять часов утра степенно, строго по рангу поднималась местная власть. Затем полупьяный лабух из кладбищенского оркестра трубил сигнал «Слушайте все», следом за чем на площадь перед трибуной на пожилой кобыле, одолженной по этому случаю в городской пожарной охране, выезжал облвоенком полковник Галушкин во главе нестроевого воинства престарелых отставников и тюремных надзирателей, за которыми вытягивалось разномастное шествие представителей если не самых широких, то, по убеждению устроителей, самых активных слоев населения.

Руководство, из тех, что помоложе и погорластее, выкрикивало в микрофон лозунги и здравицы, вроде «Привет славным труженикам канатникового завода имени фабрики Первого мая!» или «Животноводам секретного пригородного хозяйства, почтовый ящик номер три, ура!», демонстрирующие трудящиеся нестройно вторили этим призывам, по окончании чего обе стороны, довольные друг другом, растекались по домам, пивным и забегаловкам, чтобы с помощью сивушного ассортимента окончательно закрепить свое праздничное состояние.

И только военком Галушкин долго еще кружил по опустевшей площади на одолженной у пожарников кобыле, командуя вохровцами, разбиравшими начальственную трибуну до следующих торжеств. Щекастое лицо подполковника при этом пылало яростью и вдохновением, что делало его отдаленно похожим на героического фельдмаршала в решающей битве при Бородино».

Вот и все, что я помню об этой торжественной дате. И сколько бы ни старался, больше при всем желании не вспомнить.

¹⁹⁸⁷

Изнанка комфортного мифа