Растление великой империи

Представляю себе, сколько иронии, сарказма, презрения выльет на меня после этого какой-нибудь очередной Кива: кому, каким командировочным нужны все эти речи, когда для всеобщего счастья в будущем необходима всего лишь самая малость: раздавить гадину, засудить красно-коричневых и запретить оппозицию. Приехал чмур с этими изжеванными а-ля Толстой портянками народ смешить.

Но вопреки всему, вопреки логике и очевидности, вопреки самой надежде я кричу и буду кричать пока жив:

— Остановитесь, у нас остался единственный выбор: или колокол всенародного вече, или колокольный звон наших похорон.

И, поймите же, ей-богу, он не может предупреждать нас до бесконечности!

Вся королевская рать

Помнится, чуть не полвека тому назад, точнее целую зиму 1950/51 года, в силу случайного стечения обстоятельств, мне довелось руководить клубом речников в приполярном городе Игарка. И, как вы, наверное, догадываетесь, тусовалась вокруг этого очага культуры довольно пестрая художественная самодеятельность, состоявшая в основном из работников речного порта и вербованных договорников с местного лесокомбината; уборщиц, ремонтников, распиловщиков, грузчиц, сотрудников бытсектора и бухгалтерии. Не клуб, а эдакий Ноев ковчег всех социальных сословий Крайнего Севера.

Холода на дворе держались свирепые, нос на улицу высунуть было целым событием, а поэтому клуб в городе оставался единственным местом, где можно было, хоть на короткий час отогреться от тоски и стужи беспросветной полярной ночи.

Здесь, в промежутках между танцами, кино и концертами, люди обсуждали последние новости, влюблялись, выясняли отношения, пили, дрались, мирились и снова пили. В этом перманентном хмельном бедламе художественная самодеятельность играла роль некой облагораживающей силы или, если хотите, элиты столь разношерстного общества.

Вознамерившись поставить дело на солидную ногу, я, по договоренности с начальством, пригласил заниматься драмкружком спецпоселенца, бывшего артиста русской драмы в довоенной Риге. Мастером он был не первого десятка, но дело свое знал и любил.

Не заладилось у него в кружке с первых же репетиций. Сколько он ни пытался втолковать подопечным азы драматического искусства, те упорно отказывались воспринимать его уроки. Героя-любовника, местного сердцееда, портового слесаря-ремонтника возмущали придирки художественного руководителя к его ударениям вроде доцент-процент («Что я, хуже его знаю, что ли?»), героиня, конторская секретарш, отстаивала свое право истошно рыдать на сцене по всякому поводу и без повода («Меня народ на «бис» принимает!») а исполнительница характерных ролей, учетчица с лесокомбината, сидя в зале на репетиции, то и дело патетически обрывала его показы знаменитым «Не верю!» («Мы и не таких видали!»).

В перерывах между этими баталиями артист прибегал ко мне и чуть не со слезами на глазах искал у меня защиты:

— Володя, что же это такое! Я учился у Вахтангова, я работал с Тархановым, я Станиславскому показывался, только смерть старика помешала мне попасть во МХАТ, а тут учат меня слова правильно выговаривать и по сцене двигаться! Не могу больше, не выдержу!

Я как мог утешал его, но вскоре он и вправду не выдержал. Пожертвовал теплым местом и хорошим приработком, предпочел вернуться на скудные ссыльные хлеба…

Этот полузабытый эпизод из моей жизни неизменно приходит мне на память, когда я слышу речи очередного нашего реформатора о своей исключительной профессиональности. В чем она — эта их профессиональность проявляется, знают, наверное, лишь они сами да, может быть, еще Господь Бог. Развалив в стране за два с небольшим года все, что только можно было развалить — науку, образование, финансы, промышленность, сельское хозяйство и национальные отношения, — эта говорливая рать не устает поучать ошалевших от их косноязычной болтовни подданных профессиональному отношению к делу. Внимательно изучив их довольно ординарные биографии, я все никак не могу взять в толк, в чем они усматривают свое право учить соотечественников уму-разуму и покровительственно направлять окружающих на путь истинный?

Первый из них, видно, спутав с августовского перепуга свердловский стройтрест с государством, в размашистом раже кует бесчисленные указы, восхитительные по своей пустоте и безграмотности, а с учетом того, что многие из этих указов отменяются в тот же день постановлениями прямо противоположными, то легко себе представить, какова степень их эффективности и какую реакцию вызывают они у обалдевших от всеобщего беспредела соотечественников.