Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика

В целом возвращение населенных украинцами и русскими территорий (Северная Буковина, Хотин, Буджак) в состав СССР следует оценить положительно. Вопрос о вхождении в состав Советского Союза территорий, населенных молдаванами, также нельзя оценить негативно, хотя этот вопрос пока не может быть разрешен однозначно ввиду продолжающихся споров вокруг молдавской идентичности. В то же время перегибы в советизации Бессарабии и Северной Буковины, осуществленные в предвоенное время, оказали отрицательное воздействие на часть местного населения^{440}. В июне 1941 г. из Молдавской ССР, Черновицкой и Измаильской областей УССР было депортировано 30 тыс. чел. из числа неугодного для советской власти «элемента»^{441}. «Германский фактор» в решении бессарабского и буковинского вопроса проявил себя, в основном, в «добровольно-принудительной» репатриации 124 тыс. немцев из вновь присоединенных к СССР территорий в Германию^{442}.

Общая оценка реализации политических устремлений СССР в «лимитрофной зоне» была дана советской пропагандой в виде констатации «огромных побед внешней политики партии и правительства… обеспечившей свободную и радостную жизнь народам западных областей Украины и Белоруссии, Северной Буковины, Литвы, Латвии и Эстонии, и значительно укрепившей границы нашей Родины»^{443}, а также увеличения демографического потенциала страны на 23 млн. чел.^{444}

Несмотря на громкие заявления, на самом деле власти СССР не полностью доверяли новым согражданам. Так, 12 августа 1941 г. в «Указаниях по отбору танковых экипажей», изданных ГлавПУР Красной Армии, говорилось: «Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов)», однако «в состав боевых экипажей не включать: призванных из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины»^{445}. По некоторым сведениям, в начале Великой Отечественной войны в Красную Армию не принимали добровольцев из Латвии^{446}.

Еще один аспект международных отношений в предвоенный период, который косвенным образом отразился на взаимодействии советско-германских интересов, — это военно-политическое противостояние Советского Союза и Японии — одного из важнейших союзников Третьего рейха. В октябре 1936 г. Германия и Япония подписали Протокол о военно-политическом сотрудничестве, через месяц переросший в «Антикоминтерновский пакт». В июле 1937 г. Япония начала агрессию против Китая. В том же году при помощи японских спецслужб во Внутренней Монголии был созван «Монгольский конгресс» и образовано прояпонское «автономное правительство»^{447}, которое возглавило созданное на территории центральной части Внутренней Монголии марионеточное государство Мэнцзян. Это образование, наряду с Маньчжоу-Го, могло рассматриваться как плацдарм для будущей «большой войны» Японии с МНР^{448} — ближайшим союзником СССР. Советская пропаганда отмечала, что «японское командование придает большое значение вопросу об объединении монгольских ламаи[с] тов и японских буддистов»^{449}. Действительно, японская разведка и военные пытались использовать в своих целях идеологию панмонголизма. Япония призывала все народы монгольской группы, в том числе бурят и калмыков, к созданию единого монгольского государства, при этом пропагандируя культурную и расовую близость монголов и японцев^{450}. Такие намерения Японии были опасны для СССР.

Напряжение советско-японских отношений вылилось в вооруженный конфликт у озера Хасан в июле — августе 1938 г. Призывы «уничтожить врага» были воплощены советскими воинами в жизнь — японцы были отброшены на территорию Маньчжоу-Го. В то же время советская пропаганда стремилась отделить «правящую верхушку» Японии от ее народных масс, которые якобы были «не заинтересованы в войне с Советским Союзом»^{451}. С мая по сентябрь 1939 г. развернулся широкомасштабный вооруженный конфликт между СССР и Монголией, с одной стороны, и Японией и Маньчжоу-Го, с другой стороны. После конфликта на реке Халхин-Гол советско-японские отношения постепенно вошли в стадию относительной нормализации, которая ознаменовалась подписанием 13 апреля 1941 г. Пакта о нейтралитете между СССР и Японией сроком на четыре года.

«Германский фактор» незримо присутствовал во время советско-японских вооруженных конфликтов. В июле 1939 г., в период конфликта на реке Халхин-Гол, представители МИД Германии сообщили советским дипломатам, что германские «отношения с Японией строятся на основе прочной дружбы, которая, однако, не нацелена против России»^{452}. Подписание советско-германского Пакта о ненападении проходило в самый разгар этого конфликта, что также влияло на позиции советской и германской сторон при обсуждении условий этого договора. На решение о вступлении советских войск в Польшу 17 сентября 1939 г. оказало воздействие подписание за два дня до этого соглашения с Японией о прекращении военных действий^{453}.