Разговор с отцом

Смысл изготавливается человеком, как сказали бы социологи в ту эпоху. Он продукт фабрики знания, а само знание определяется производящей его общественно-экономической формацией, как мог бы сказать марксизм. Или же смысл – как имя, результат договора между людьми, как в Кратиле Платона. Может быть, он есть выражение чистой энергии мысли, так утверждает феноменология. Или же смысл есть то наполнение сердца, откуда добрый человек, по слову Евангелия, выносит доброе, а злой – злое. (А что есть доброе? То, в чем Господь извещает нас о Себе; но это поворот мысли, невместимый для моего отца.) При всех определениях, а их нетрудно набрать отовсюду, смысл есть то, что становится ясным, самоочевидным разуму, то, что в силу очевидности, выраженности соединяет или разделяет людей. В смысле мы находим самих себя, принимая или отвергая смысл, как присущего нам или как весть иного. Иное есть затененная сторона смысла, куда не ступала нога разума, ибо смысл никакого предмета, явления или слова никогда не раскрывает себя до конца в доступном нам понимании, он закидывает сеть по другую сторону реальности и выносит нам слова о ней. Но только с той стороны, куда иногда проникает искусство слова, прежде всего поэзия, мы неожиданно познаем и самих себя через непознанное в нас. Да, это непознанное бывает одновременно несказанным и облеченным в очень ясный смысл.

«Через слышание самого себя и происходит процесс самопознания языка», – сказал Кольридж в пересказе Бродского40. В языке человек ежечасно себя находит и ставит перед собой. Но в таком случае, в чем смысл самого познаваемого? Через все определения известного мы упираемся в неизвестное – в человека, выходящего навстречу другому. Проблема смысла выводит нас из области стиховедческих проблем, чтобы остановиться, в недоумении застыв, перед той самой нераскрытой, но вечно раскрывающейся загадкой человеческой личности, которая загадывается в слове. Загадка просто куда-то задвигается в «чистом» стиховедении, ведающем только себя, загадки нет для марксизма, уверенного в том, что смысл – отражение объективной реальности. При этом объективность самой этой реальности он, не замечая того, определяет исходя из себя же, из своей субъективности: то, что вижу и собой отражаю, и есть истина. Мне близко определение А. Лосева, для которого смысл как «тайна слова заключается именно в общении с предметом и в общении с другими людьми»41. Вне общения, в том числе и соприкосновения с тем, что недоступно рациональному, в смысле нет никакого смысла, общение вводит в нас смысл другого послания, которое несет в себе каждый человек, как и всякий предмет. Все, что есть, обращено к нам и говорит с нами. Эхо этого разговора можно услышать, скажем, в строчке Б. Ахмадулиной: «Свой тайный смысл доверят мне предметы». На доверие вещей человек отвечает поэзией. Поэзия – это отклик на посылаемый нам извне смысл. А книга Поэзия как смысл могла бы послужить отличным введением к будущей книге Корнелия Зелинского О смысле поэзии. Этот путь был уже намечен, но не был, не мог быть им пройден.

Эти размышления лишь попутны воспоминаниям, они указывают на развилку, за которой видится бесконечное число путей, увлекательнейших для мысли, спора, жизни. Как же жалею я, что открыл их для себя только через полвека после кончины отца. Вот бы углубиться в лес, отправиться по этим мысленным дорогам и начать говорить о смысле, спорить о нем, но у меня были другие дела.

КРАХ КОНСТРУКТИВИЗМА

Но в те годы, когда писалась Поэзия, страна была, как сказал поэт, подросток; строгая матушка-власть выпустила чуть-чуть погулять своих граждан, между западными и российскими издательствами еще не было вырыто неодолимого рва, и книги, изданные там и здесь, пересекаясь, могли вливаться в разные идейные движения, одним из которых и стал в Москве Литературный центр конструктивистов, ЛЦК. Корнелий Зелинский был мозгом этого Центра как его теоретик и главный мыслитель, но в эту группу вошли и его друзья, большие поэты Багрицкий, Луговской, Сельвинский, Вера Инбер, теоретик авангарда А.Н. Чичерин. Почти каждому из них отец, помимо многих ссылок в Поэзии как смысл, посвятил по обширной статье. Он придал конструктивизму программное обеспечение, в котором сумел соединить воедино то, что было разрозненным: гуманитарные знания с техническими, философию с мечтательным броском в будущее. Характерна фраза, с которой начинается программа: конструктивизм – это математика, разлитая по всем сосудам культуры. Отец изучал какие-то элементы высшей математики, но профессионалом в этой области не был, я по крайней мере не помню, чтобы в его библиотеке были книги на эту тему.