Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений

Симптомы снарядного шока были удивительно разнообразными. Под эту категорию подходили очень разные случаи. Один солдат, у которого развились депрессия и тремор после сильного четырехчасового обстрела, не мог ходить и был отправлен в полевой госпиталь, где умер. Другой онемел и оглох через пять дней после взрыва снаряда. Он исцелился полгода спустя вследствие религиозного виде́ния. У третьего временно отказали ноги – симптом, с давних времен считавшийся каноническим проявлением психологической травмы.

Постепенно диагностические категории, связанные со снарядным шоком, стали учитываться даже при получении ветеранских льгот, поскольку ставшие инвалидами вследствие боевых действий могли претендовать на пенсию как жертвы войны, в отличие от тех, кто пострадал от своей эмоциональной реакции на войну. Таким образом, название состояния солдата определяло, куда его отправят после определения диагноза, какое лечение будет выбрано и получит ли он пенсию[110]. Антрополог и психолог Уильям Риверс видел в снарядном шоке нечто большее, чем психологическое состояние. В его представлении это было нечто космическое, эсхатологическое, связанное с вопросами суда божьего, небес, ада и смысла человеческого существования. Между тем британская армия казнила за трусость 306 человек и привлекла к суду еще несколько тысяч за дезертирство[111].

В отношении психиатрических диагнозов, а возможно, и всех медицинских диагнозов важно понимать, что их категории, симптомы и смысл не являются чем-то незыблемым или трансисторическим. Симптомы формы кардионевроза, так называемого солдатского сердца (диагноз XIX века), и других реакций на войну не соответствовали симптомам снарядного шока, боевого истощения или современного посттравматического стрессового расстройства. Хотя все эти диагностические категории имели смысл для тех, кто использовал их, они сильно разнились и отражали специфику времени и места. Психологические страдания Первой мировой войны были неподдельными и глубокими – исторические данные ясно показывают это. Однако они имели свои особенности.

Намного позже посттравматическое стрессовое расстройство стало категорией, включающей психологические травмы повседневной жизни, например жертв преступления или дорожной аварии. Как снова и снова показывают историки медицины, категории заболевания со временем изменяются. «Реальное» биологическое состояние привлекает разное внимание, заставляет выделять разные признаки, давать разные объяснения и рекомендовать разные протоколы врачебного вмешательства. Можно сказать, что военная травма совершенно реальна (реальная форма человеческого страдания) и в то же время это исторический продукт общественного консенсуса и избирательного действия, определяемый культурой и убеждениями. Предположение о том, что официальное признание таких состояний всегда зависело от статистики и стандартов диагностики, дополнительно подкрепляется их неодинаковостью в вооруженных силах разных стран. Формально ни один солдат в Советском Союзе никогда не испытывал комплекс симптомов и страданий, который можно назвать снарядным шоком или боевым истощением. Такого диагноза для них не существовало. Все объяснялось довоенными алкоголизмом, психическими заболеваниями или депрессией из-за личных проблем. В британских войсках в Первую мировую войну доля испытавших снарядный шок достигала 40 %. Во Второй мировой войне разные службы сообщали о вызванной стрессом небоеспособности на уровне 25–30 %. Во Вьетнаме дезертирства практически не было, но после возвращения войск в Соединенные Штаты уровень психических недугов (к этому времени уже получивших название посттравматического стрессового расстройства) достигал 31 %. Психические расстройства различного характера, видимо, обычное дело на войне, но их формы и проявления зависят от времени и места[112].

Как и многие другие следствия боевой обстановки в XX веке, снарядный шок был научно-техническим, с какой стороны на него ни посмотри. Он представлял собой следствие войны нового типа и работы ученых и инженеров, которые создавали химическое оружие и новые артиллерийские системы. Кроме того, в институциональном и даже нравственном отношениях им занимались эксперты другой категории, в том числе врачи и психиатры, имевшие право решать, что он означает для конкретного солдата. Снарядный шок, как и множество других продуктов современности, был результатом новых форм науки и техники, и справлялись с ним с помощью других форм науки и техники. В нем сошлись переживание, диагноз, психологическое состояние и административная проблема, и в каждом его аспекте отражалось центральное положение технического знания в Первой мировой войне. Это имело колоссальные последствия для научного сообщества.

Война покончила с надеждами на интернационализм в науке – надеждами, только что начавшими расцветать.