Разве бывают такие груши (рассказы)

Каждую субботу весной я отрываюсь от написания диссертации, надеваю болотные сапоги, драный ватник и еду на другой конец города, Я пробираюсь по чавкающим ухабам к островку гаражного кооператива и целый день валяюсь в грязи на куске брезента. Я меняю пробитый радиатор, потрошу сцепление, сверху сыплется грязь, льется нигрол, мне противно, но лишь затемно я возвращаюсь домой.

Жена ждет у окна - я с остановки вижу ее припавший к стеклу силуэт. Она мигом собирает ужин, присаживается к столу и смотрит во все глаза. Она никогда не спросит, как там с радиатором, технические подробности ее ни капли не интересуют, но все ее существо желает знать: "Когда?"

И вот однажды я подкатываю к подъезду, она спускается, и на ней джинсы, кепи и автомобильные перчатки с дыркой сверху.

Ее час настал. Она лихо выставляет локоть в открытое окошко, заправски обхватывает руль одной рукой, мы, правда, рывком, но трогаемся, и я ее уже не узнаю.

Такую женщину она могла видеть разве в фестивальном фильме - красавицу в шикарном авто, и хоть наш "Москвич" - не "Шевроле", но она также отрешенно жует резинку и с небрежной грацией Софи Лорен переключает скорости. Мы останавливаемся у светофора, из автобуса на нее смотрят пассажиры, и под этими взглядами она картинно разминает пальцы на руле и с такой улыбкой шепчет: "У нас щи на обед", что автобусным пассажирам может показаться, будто она сказала что-то вроде "поедем к морю, милый". Из оранжевых "Жигулей" справа, стряхивая пепел, неприязненно косится на жену еще одна тщеславная девица, и я думаю, что автомобиль для этих женщин - средство не передвижения, а самоутверждения. На работе, в огромном НИИ, где ей ничто не интересно, жена - одна из девочек на побегушках у начальника, а в автомобиле - хозяйка дороги, актриса у светофора, Незнакомка за рулем, и мало ли кто еще. Я думаю: женщины, какой с них спрос, но вдруг замечаю, что мы несемся по встречной полосе, колесо в колесо с оранжевыми "Жигулями".

- Что ж ты делаешь? - кричу я, видя мчащийся на нас самосвал, но она ненавидяще смотрит в "Жигули" и ожесточенно выжимает газ, а девица в "Жигулях" припала к рулю, как на гонках, нервно садит папиросу и скорее сожжет мотор, чем даст себя обогнать. Я в ужасе хватаюсь за руль, и, едва успев вывернуть из-под самосвала, с треском и грохотом врезаюсь в столб.

Ремни сработали, мы оба целы. Но - смято в гармошку крыло, снова пробит радиатор, переломаны шестерни. Победившая соперница из "Жигулей" трогает носком сапога наше спущенное колесо, усмехается и откатывает прочь.

"Наездились!" - шиплю я то же самое, что шипел прошлым летом, когда она наехала на инвалидную коляску, и она, всхлипывая, снимает перчатки и засовывает их глубоко в карман.

Проходит лето, и зима, и начинается весна, но я пишу диссертацию и не прикасаюсь к машине. Она ничего не говорит, но вечерами, приходя из конторы, с тоскою смотрит в окно. Она бледнеет, чахнет и потихоньку мерит дурацкие перчатки. Так рыцарь, тоскующий по турниру, рад примерить кольчугу. "По кювету соскучилась?" - фыркаю я, и она лишь умоляюще смотрит. Она тает, как свечка, только полный надежды взгляд фанатично преследует меня, и, однажды, я не выдерживаю, и, сдаваясь, говорю: "Ладно, неси уж ватник".

Такова, видно, мужская доля - давать суетной женщине возможность самоутверждаться. Хотя, что греха таить, когда такая женщина, какой она бывает в машине, улыбается мне по дороге своей загадочной улыбкой, и я тоже вдруг покажусь себе не засидевшимся в соискателях младшим научным сотрудником, а по крайней мере кандидатом наук. Я забуду, что машину подарили родители, непринужденно обопрусь о подлокотник и гордо посмотрю по сторонам. Но в этом-то я никогда не признаюсь, а наоборот, дам ей понять, что езжу весной на другой конец города заниматься грязным, надоевшим, как горькая редька, совершенно не нужным мне самому делом.

1978

Какие надежды

Какие надежды она подавала! Я помню аудиторию, ее сосредоточенное лицо за первой партой, поднявшуюся руку, всеобщее внимательное молчание, за которым всегда было ясно: сейчас прозвучит интересный, непростой для лектора вопрос, и, действительно, выслушав его, теребя усы, лектор бормотал сначала что-то невразумительное, она спрашивала настойчивей и, теребя уже всю бороду, лектор еще некоторое время размышлял, потом в сердцах писал трехэтажные формулы, каких никто никогда не видел. А, когда, исписав всю доску, он устало оглядывал аудиторию, вокруг были наморщенные лбы, и только она с удовлетворением кивала и говорила: "Вот, теперь все ясно".

Я вспоминаю вечный кружок консультирующихся у нее перед экзаменом, ее доклады в студенческом научном обществе, когда даже профессор сидел, слегка подавшись вперед, стараясь ничего не пропустить.

Да если бы только учеба!