Развитие эволюционных идей в биологии

«Идея типа» — вот та принципиальнейшая, центральная для всего направления исходная посылка, на которой развивалась в течение почти трех четвертей века сравнительная анатомия и ее теоретическая основа — идеалистическая морфология, занятая поисками и конструированием общего плана строения для разных видов. Уже в упомянутой рукописи Гёте фактически сводит все проблемы морфологии к «идее типа». «Самое общее изображение типа», «Применение общего представления о типе к частностям», «Об остеологическом типе в частности», «Составные части остеологического типа» — вот заголовки четырех из восьми разделов этого труда.

Впереди у Гёте еще долгая жизнь. Он исследует метаморфоз у растений и у насекомых (1796) в то время, когда дед Ч. Дарвина Эразм Дарвин публикует свой натурфилософский трансформистский труд «Зоономия» (1794). У Гёте уже солидный морфологический опыт за плечами, когда Ж. Кювье в 1799 г. выпускает первый том «Лекций по сравнительной анатомии». Вся научная деятельность Ламарка, Кювье, большая часть жизни Жоффруа Сент-Илера пройдут перед глазами великого веймарца. Он оканчивает первую часть «Фауста» (1806), когда Ламарк занят писанием своего главного эволюционного труда; в 1808 г. выходит первый том «Фауста», а в 1809 г. ламарковская «Философия зоологии». Тогда же йенский натурфилософ и сравнительный анатом Лоренц Окен (1779—1851) публикует свой учебник натурфилософии (1809—1811). Гёте занимается геологией, исследует теорию цвета и звука. Кювье создает теорию катастроф, Гегель публикует «Феноменологию духа» (1806) и «Науку логики» (1812—1816), Христиан Пандер описывает зародышевое развитие цыпленка (1817), и лишь в это время Гёте, наконец, публикует сборник своих трудов «Вопросы естествознания вообще, преимущественно морфологии» (18 1 7)[205].

Известие об июльской революции 1830 года во Франции и о диспуте между Кювье и Жоффруа Сент-Илером дошли до Веймара в один день. Биограф и летописец последних лет Гёте И. П. Эккерман так описывает реакцию Гёте на эти события:

«2 августа 1830 г.

После полудня я зашел к Гёте.

— Итак — крикнул он, завидев меня, — что Вы думаете о великом свершении? Вулкан извергается, все вокруг объято пламенем. Это Вам уже не заседание при закрытых дверях!

— Страшное дело, — сказал я. — Но чего еще можно было ждать при сложившихся обстоятельствах и при таком составе министров; это уже не могло не кончиться изгнанием королевской семьи.

— Мы с Вами, кажется, не поняли друг друга, мой милый, — отвечал Гёте. — Я вовсе не об этих людях говорю, меня они совсем не занимают. Я имею в виду пламя, вырвавшееся из стен академии, то есть необыкновенно важный для науки спор между Кювье и Жоффруа де Сент-Илером!...

— Это дело первостепенной важности, — продолжал Гёте. — Вы себе и представить не можете, какие чувства я испытал, узнав о заседании от девятнадцатого июля. В Жоффруа де Сент-Илере мы отныне и на долгие времена имеем могучего союзника. И еще я понял, с каким страстным интересом относится к этому спору французский ученый мир, если, несмотря на грозные политические события, заседание девятнадцатого июля состоялось при переполненном зале. Но самое лучшее, что метод синтезированного рассмотрения природы, введенный Жоффруа во Франции, теперь более пересмотру не подлежит... Отныне и во Франции дух, подчинив себе материю, станет господствовать при исследовании природы. Французам откроются великие принципы творения, они заглянут в таинственную мастерскую Господа. Да и что, собственно, стоит все общение с природой, если, идя аналитическим путем, мы имеем дело лишь с ее отдельными материальными частями и не чувствуем веяния того духа, который каждой из этих частей предсказывает ее путь и любое отклонение от него приостанавливает или поощряет силой внутреннего закона.

Вот уже пятьдесят лет я бьюсь над этой проблемой, поначалу — в полном одиночестве... Вскоре нашлись и у меня единомышленники: Земмеринг, Окен, ...Карус и другие выдающиеся мужи. А теперь Жоффруа де Сент-Илер решительно к нам присоединился — и вместе с ним все его выдающиеся ученики и приверженцы во Франции. Это событие невероятно много значит для меня, и я, конечно, ликую, что победа наконец-то осталась за делом, которому я посвятил свою жизнь и потому с полным правом могу называть его своим делом»[206].

Как и Кювье (и как Вернадский в XX веке), Гёте был и министром, и украшением двора, но его научные симпатии были на стороне не столь сановного Жоффруа. Однако несмотря на то, что Жоффруа был трансформистом, Гёте усматривал в его высказываниях подтверждение принципов идеалистической морфологии.