Реализм и номинализм в русской философии языка

– это еще прямое отражение кантовской схемы. В казанский период система понимается уже как единство, составленное из частей, тесно взаимосвязанных и обусловливающих друг друга по функциональным связям – в виде среднего вывода «из всех речевых проявлений» (там же: II, 71). В петербургский период система понимается как упорядоченное единство (идея 1909 г. – «обобщающая конструкция» – там же: I, 13) «по различиям и противопоставлениям», т.е. по дифференциальным и интегральным признакам системы. Это уже собственно феноменологическое представление о системе. Система языка, по Бодуэну, это «идеал-реальная, живая объективная система» (Щерба 1974: 27), то, что объективно заложено в данном языковом материале и проявляется в индивидуально-речевой деятельности, возникающей под влиянием этого языкового материала. Это не чисто «психологическая» точка зрения на язык, а понятие «собирательно-индивидуального» – «психо-социальный мир языка» (Бодуэн де Куртенэ 1963: II, 131).

Система для Бодуэна изоморфна, изофункциональна и потому «исходит» (сверху: предложение как цельность смысла) и одновременно «восходит» (снизу: фонема как содержательное начало форм) к слову. Если исходным элементом системы для петербургской школы является слово, а для московской предложение, Бодуэн соединяет оба элемента системы в динамическом импульсе изофункционального изоморфизма, вектор к слову направлен и от фонемы, и от предложения, от звука и от высказывания одновременно. Все три постулата Лейбница соблюдены и здесь: изоморфизм как непрерывность содержания и формы, изофункциональность как актуализация любого элемента системы, минимальная содержательность на эмическом уровне (начиная с фонемы, каждая единица системы есть своего рода законченная монада). Уже в «Подробной программе лекций» в 1876 г. Бодуэн (там же: I, 101 – 102) показал связь в линии фонема – морфема – синтагма (морфология слова и предложения как форма, синтаксис слова и предложения как функция). Каждый уровень системы в отношении к низшему представляет собой «схему», согласно которой и воссоздаются новые элементы. Например, значение актуализированного предложения составляется из типового смысла синтаксической схемы и из значений составляющих это предложение слов; равным образом и словосочетания, и каждое новое слово: значение актуализированного в тексте слова составляется из словообразовательной схемы и из значений входящих в нее слов, и т.д. Внутренняя динамика подобного перехода единиц системы диктует выбор необходимых понятий и терминов, что и вызывает у Бодуэна настоятельную необходимость развития раз заданной идеи.

5. Антиномии

Поскольку Бодуэн использует диалектику Канта, то антиномичность его мышления часто вызывает подозрения в уклонении от точного ответа на возникающую научную проблему.

Например, психологические или социальные (функциональные) основы языковой деятельности Бодуэн ставит на первое место? Семантику языкового знака или его форму? Развитие языка или систему языка? Эти и подобные вопросы снимаются, если учесть философскую позицию ученого. Он не оказывает предпочтения никакой противоположности, если противопоставленная ей возможность не проработана им лингвистически. И психическое, и социальное одинаково даны в речевом акте, реально, тогда как диалектика их противоречия дана в сознании как чувство или рассудок и потому снимается в логическом – в разуме. Эта кантовская бинарность постоянно присутствует в рассуждениях Бодуэна, его недостаток заключается в том, что он часто не эксплицирует своего отношения к антиномичности постигаемого объекта, полагая это общеизвестным. Но сегодня мы видим язык в его явлениях сквозь призму последующих лингвистических теорий, основанных на других философских постулатах. Так, противоположность между синхронией и диахронией, между системой и развитием, между языком и речью, установленные в известной мере самим Бодуэном, но закрепленные таким же концептуалистом Соссюром, для Бодуэна вовсе не были противоположностью. Он осознавал их как различие между сущностью и явлением, нигде их не смешивая (по крайней мере терминологически).

В самом деле, он говорит:

«Нет неподвижности в языке <…> Статика языка есть только частный случай его динамики или скорее кинематики»

и вообще