Революция без насилия

Вечером того же дня мне предстояло вернуться в Надиад. Я едва доплелся до станции Сабармати, находившейся в одной-двух милях от дома. Адвокат Валлабхаи, присоединившийся ко мне в Ахмадабаде, видел, что я нездоров. Но я старался скрыть от него невыносимые боли.

Мы приехали в Надиад примерно в десять часов. Индусский анатхашрам, где помещалась наша штаб-квартира, находился всего в полумиле от станции, но эта полумиля показалась мне длиною в десять. Кое-как дотащился я до штаб-квартиры. А рези в животе все усиливались. Вместо того чтобы воспользоваться обычной уборной, находившейся на значительном расстоянии от дома, я попросил поставить судно в прихожей. Было стыдно просить об этом, но выхода не было. Адвокат Фульчанд тотчас раздобыл судно. Друзья, глубоко встревоженные, окружили меня. Они всячески старались мне помочь, но не могли облегчить мои боли. Их беспомощность усиливалась моим упрямством. Я отказался от всякой медицинской помощи и не желал принимать лекарств, предпочитая страдать, чтобы наказать себя за глупость. Они в ужасе следили за мной. Мой желудок действовал, должно быть, по тридцать-сорок раз в сутки. Я не принимал никакой пищи, а вначале не пил даже фруктового сока. Аппетит совершенно пропал. Я всегда считал, что у меня железное здоровье, но теперь почувствовал, что тело мое стало рыхлой глыбой. Организм утратил всякую способность к сопротивлению. Пришел д-р Кануга и попросил меня принять лекарство – я отказался. Тогда он предложил сделать мне подкожную инъекцию, но и от этого я отказался. Мое невежество в то время относительно инъекций было просто смехотворным. Я считал, что препарат для введения под кожу – это какая-то сыворотка. Позднее я узнал, что доктор хотел ввести мне растительный состав, но я обнаружил это слишком поздно. Дизентерия совершенно вымотала меня. Начались лихорадка и бред. Друзья нервничали все больше, вызывая новых и новых врачей. Но что могли сделать врачи с пациентом, который не желал выполнять их предписания?

В Надиад приехал шет Амбалал со своей доброй женой. Посоветовавшись с моими товарищами по работе, он с величайшими предосторожностями доставил меня в свое мирзапурское бунгало в Ахмадабаде. Вряд ли когда-нибудь на чью-либо долю выпадало столько любви и бескорыстного внимания, сколько уделили мне друзья во время этой болезни. Но лихорадка продолжалась, и я слабел с каждым днем. Я чувствовал, что болезнь будет продолжительной и возможен роковой исход. Несмотря на любовь и внимание, которыми я был окружен в доме Амбалала, я начал нервничать и потребовал, чтобы меня перевезли в ашрам. Амбалал вынужден был подчиниться моим настояниям.

В то время как я, терзаемый болью, метался в постели в ашраме, адвокат Валлабхаи принес мне весть о том, что Германия побеждена окончательно и, по сообщению комиссара, надобность в дальнейшей вербовке рекрутов миновала. Больше беспокоиться о наборе не было нужды, что явилось для меня громадным облегчением.

Я попробовал водолечение, от которого мне стало немного легче. Однако восстановить силы было очень трудно. Врачи наперебой давали разные советы, но я не мог заставить себя принять ни один из них. Двое-трое рекомендовали мясной бульон как замену молока, которое я поклялся не пить, подкрепляя свой совет цитатами из «Аюрведы». Еще один врач настойчиво рекомендовал яйца. Но на все я отвечал – нет.

Для меня вопрос о питании решался не на основе авторитета шастр. Я связывал его с принципами, которыми постоянно руководствовался в жизни и которые не зависели от посторонних авторитетов. Я не желал сохранить жизнь ценою отказа от своих принципов. Разве мог я пренебречь в отношении себя принципом, соблюдения которого постоянно добивался от жены, детей и друзей?

Эта первая в моей жизни длительная болезнь предоставила мне единственную в своем роде возможность проверить и испытать свои принципы. Однажды ночью, почувствовав, что нахожусь на пороге смерти, я впал в полное отчаяние. Я послал записку Анасуя-бехн. Она тотчас прибежала в ашрам. Валлабхаи пришел вместе с д-ром Кануга. Пощупав пульс, доктор сказал:

– Пульс совершенно нормальный. Не вижу никакой опасности. Это нервное потрясение, вызванное сильной слабостью.

Но я не мог успокоиться и всю ночь не спал.

Настало утро, а я еще был жив. Будучи не в состоянии отделаться от ощущения, что конец мой близок, я заставил обитателей ашрама читать мне «Гиту» в те часы, когда я бодрствовал. Читать сам я был не в состоянии. Разговаривать не хотелось. Даже незначительная беседа означала величайшее напряжение ума. Всякий интерес к жизни исчез, так как я никогда не мог жить ради самой жизни. Какое мучение жить, чувствуя себя беспомощным, ничего не делая, принимая услуги друзей и товарищей и наблюдая, как тело медленно угасает!