Резидентура. Я служил вместе с Путиным

Погодин врал. Он не любил Коршунова как раз за этот самый красный университетский диплом и разные интеллигентские выкрутасы. Он вообще не любил людей с «поплавками», совершенно справедливо полагая, что в скором времени один из них займет его место. У самого Погодина за душой не было ничего, кроме десяти классов, фронтовой школы «Смерша» и огромного опыта оперативной работы, который часто восполнял недостаток общих знаний. Он неоднократно пытался продолжить образование, но всякий раз книжная заумь, непригодная для жизненной практики, отшвыривала его на исходные позиции. Он знал, что городом, областью и страной управляют люди, которые либо вообще нигде не учились, либо учились мало и плохо, а те, что с «поплавками», бегают у них в шестерках, и поэтому ему было вдвойне обидно, что кадровики укоряют его в недостатке образованности и косяками вербуют в органы сопляков с дипломами, хотя сопляки эти для чекистской работы вовсе не годятся. Коршунов тому пример. Он с удовольствием отобрал у Игоря пистолет, ключи от сейфа и служебное удостоверение, проводил его до выхода, крепко пожал ему руку и, пожелав успехов в труде и личной жизни, тут же забыл о нем.

Когда Коршунов перехватил Тоню на ее пути с работы домой, уже смеркалось. Он вышел из-за дерева и преградил ей дорогу.

– Холера ясна! – полыхнула Тоня. – Как ты посмел явиться мне на глаза?!

Она осыпала его градом польской брани, из которой он мало что понял. Потом перешла на русский:

– Я знаю, зачем ты все это сделал: ты влюбился в меня и посадил Андрея, чтобы я стала твоей. Но этому не бывать. Конечно, ты красивее и умнее его, но я тебя не люблю, не люблю, не люблю!!! Будь ты проклят вместе со своей дефензивой[12]!

Тут Тоня разревелась и уткнулась лицом в его куртку. Он гладил ее волосы, а дождавшись, когда она успокоится, сказал:

– Я там больше не работаю.

Тоня подняла голову и, поправляя разрушенную им прическу, удивленно спросила:

– Ты ушел из органов?

– Да.

– Из-за Андрея?

– Скорее, ты тому причина. Не стану таиться: я полюбил тебя и потому хочу, чтобы вы с Андреем были счастливы. Знаешь, мне кажется, Андрей скоро вернется. Ну на кой ляд он нужен теперь американцам? А нам с тобой не следует больше встречаться.

– Ты есть бардзо кжечшный человек, – прошептала она.

– Что такое?

– Я говорю, что ты очень хороший человек.

– Поцелуй меня, Тонечка!

Тоня расцеловала его в обе щеки, осенила католическим крестом слева направо, и они пошли молча каждый своей дорогой…

Не знаю, о чем думала в тот вечер Тоня, а Игорь думал, что если не умеешь красиво сесть, то надо лететь, пока работает мотор.

Боевик

Володя Самохин пёр на себе немца полтора часа. «Язык» попался с норовом и оказал сопротивление, поэтому пришлось хрястнуть его по башке рукояткой пистолета, после чего он превратился в безжизненный пятипудовый мешок. Когда до своих оставалось метров триста, немец обделался и стал источать ужасающее зловоние. Самое тяжелое в таких случаях – полнейшая невозможность облегчить душу матом. Самохин выдержал и это испытание. Уже занижалась заря, когда он, наконец, вместе с «языком» свалился в воронку от снаряда, где его поджидали свои. Впереди, совсем близко, темнела линия окопов. Это была передовая.

Немца положили на полянке под дубом и предприняли несколько попыток привести его в чувство. Поначалу Самохин пнул свою добычу ногой под ребро и почти дружелюбно попросил:

– Ну вставай, хватит дурака валять!

Появился командир разведвзвода Колыванов, и Володя похвастался:

– Вот, товарищ лейтенант, на подходе к штабному сортиру взял.

Колыванов понюхал воздух, поморщился и проворчал:

– Надо было дать ему опорожниться.

– Никак нет, товарищ командир, опорожненного противника труднее брать, потому как он концентрирует внимание уже не на своей требухе, а на окружающей обстановке.

Лейтенант опустился на колени и похлопал немца по щекам. Потом подозрительно взглянул на Володю.

– Чем бил?

– Известно чем: тэтэшником.

– А надо было кулаком. У тебя что, силы в руках нет?

Прибежала медсестра Танечка, пощупала пульс «языка», приподняла у него одно веко и, вздохнув, констатировала:

– Неживой он.

Разведчиков, вернувшихся «оттуда», ругать было не положено, поэтому командир взвода усилием воли обуздал обуревавшие его чувства и тихо сказал:

– Ты вот что, Самохин, ступай поешь, отоспись, а вечером пойдешь снова.

Все знали, что сходить «туда» вторично может только Самохин и никто другой: проход в нашем минном поле для него проделали свои, а в немецком – он сам, начинавший войну сапером…