Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь

Конечно, здесь речь идет о словах, приписанных королю монахом, и можно полагать, что он переносит на рыцарство часть своей монастырской этики. Но автор, Ордерик Виталий, несколько раз указывал на недостатки этой морали, совершенные многими другими персонажами. Если упреки будут бессмысленными, если мы согласимся придать этому рыцарству, причем лишенному давления со стороны церкви, этики, ему свойственной. С конца XI века своего рода «кодекс чести» требует, чтобы уважали слово, данное даже «неверным». В 1086 году в Испании, когда король Альфонс VI готовился нарушить слово, данное марокканскому султану Юсуфу, его от этого быстро отговорило его окружение, которое считало неблагородным такое поведение^45[986]. Отметим, тем не менее, что здесь речь шла о поведении королевском и о финансовых или политических расчетах, а не о пленении или освобождении «на слово», что было чисто рыцарской чертой. Конечно, у этой этики были недостатки, но их упоминание, наоборот, свидетельствует о признанном существовании этого качества. Так, в 1198 году, согласно многим английским хронистам, Гийом де Барр, взятый в плен Ричардом возле Манта, несмотря на данное слово, сбежал, пока рыцари короля были заняты другими пленниками. Правда, Гийом де Барр, со своей стороны, приводит другую причину своего плена, которая могла бы объяснить этот видимый недостаток. Согласно его версии, король Англии, неспособный его победить, убил мечом его лошадь, чтобы схватить его. Это первый едва ли рыцарский жест (но абсолютно не запрещенный) был в этом случае в основе второго, что еще больше укоренило мысль, что рыцарская этика стоит на пути формирования, но только в умах. Очевидно, не было никакого «юридического действия», но результатом этого была долгосрочная вражда между Ричардом и Гийомом де Барром, перешедшая в драку в Мессине^46[987]. Известно очень много недостатков этой этики в ходе крестовых походов, первый из которых заключался в том, что Ричард уничтожал сдавшиеся гарнизоны, несмотря на данное слово. Сам Саладин не строил иллюзий по этому поводу: во время мирных переговоров с Ричардом, он, доверившись своему окружению, сказал, что нарушения договора христианами не заставят себя ждать, и письмо, написанное некоторое время спустя после подписания договора между Саладином и Ричардом, описывает западных европейцев как бесчестных, так как вероломство является главной чертой их характера^47[988]. Но здесь речь идет об отношениях между западноевропейцами и «врагами веры», и все христиане не разделяли справедливость Людовика Святого. К большому удивлению его окружения, тот потребовал, чтобы сарацинам вернули десять тысяч ливров (из двухсот тысяч), которые удалось ловко удержать во время выплаты его выкупа^48[989].

Иордан свидетельствует в своей рифмованной хронике, написанной в конце XII века, о почти единодушном принятии этой стороны морали рыцарства. Он упоминает храбрость одного смелого рыцаря по имени Гийом де Мортимер, который во время сражения атаковал многих противников, в том числе и рыцаря по имени Бернард де Балиоль, сброшенного им наземь с лошади. Гийом сразу же сделал его пленником «на слово». Автор уточняет: «Вот так поступают с рыцарем», показывая, что таким вот был обычай его эпохи, ставший отныне характерным для нравов рыцарства^49[990].

Можно сравнить, как было сказано выше, это «слово чести» с мирской клятвой. Оно имеет противоречивый характер, но, так же как и в клятве, необходимо тщательно соблюдать все формальние аспекты и нюансы сказанного слова. По этому поводу можно сравнить поведение Ричарда Львиное Сердце с поведением королевы в романе «Тристан и Изольда». Обвиненная завистниками при дворе короля Марка, ее мужа, в интимных отношениях с Тристаном, королева считает себя обязанной произнести привселюдно, поклявшись на святых реликвиях, торжественную клятву. Король и его двор собрались, чтобы послушать ее на лугу возле реки. Изольда, прежде чем произнести клятву, приказала передать Тристану, чтобы он находился напротив этого места на другом берегу реки, переодевшись в прокаженного. Наконец, она сама приходит на этот берег и открыто просит крепкого «прокаженного», своего любовника, перенести ее на другой берег реки, чтобы присоединиться к придворным и не намочить полы платья. Он переносит ее на шее на другой берег, где уже собрались все. Там, Изольда оправдывается бесстыдно двусмысленной клятвой, которую Господь может только поддержать: