Род-Айленд блюз

Было четыре часа пополудни, когда Уильям и Фелисити приехали в “Фоксвуд”. Посетителей оказалось немного, пестрые краски словно пожухли, и музыка звучала тихо. Половина столов стояла незанятая. А там, где шла игра, говорили вполголоса, не отпускали шуток — берегли силы. Музыка молчала. Il faut reculer pour mieux sauter[20]. Слышно было, как энергично шлепают об стол карты. Вращающийся на пьедестале автомобиль заменяли новой моделью. Официантки, разносящие коктейли, освободившись, отдыхали; бюсты у них обвисли, как будто держались только на личном энтузиазме. На глазах у Фелисити одна поставила на пол свой поднос с напитками и, послюнявив палец, потерла спустившуюся петлю на колготках, обтягивающих полные ноги; администратор в блейзере с медными пуговицами остановился и сделал ей замечание. Она подняла к нему усталое, бледное лицо, слишком молодое, испуганное. “У нее дома ребенок, — подумала Фелисити. — Она готова на все, лишь бы не потерять работу. Когда-то и я была такая”. От столов не доносился смех, не раздавались возгласы и взвизги. Игральные автоматы негромко, лениво клокотали.

— Это послеобеденная смена, — объяснил ей Уильям. — Приходят те, кто не работает. Им не до шуток. Хочешь — ешь, а нет — ходи голодный, в долг никому не дадут. Крупные игроки собираются после десяти вечера, и тогда будет весело, много смеха и большие выигрыши.

— Или большие проигрыши, — отозвалась Фелисити.

— Об этом даже не думай. Тем более — не говори. Я чувствую, что мне сегодня повезет. Животная интуиция.

— Я не знала, что она может относиться к игре, — с досадой возразила Фелисити. — Я думала, это про коров, которые заранее чуют, когда должна приехать скотовозка.

— И у нас то же самое. Мы знаем многое, чего не видим глазами. Но моя удача еще не прибыла. — Он потянул носом воздух, словно принюхиваясь, не дует ли благоприятный ветер. — Надо подождать немного. Пошли, выпьем кофе.

— Это что же, удача прибывает, как у кормящей матери молоко в груди? Вдруг приливает, и ты это чувствуешь?

— Мне нравится, что ты раздражена, — сказал он. — Значит, ты настроена на здешнюю волну. Сейчас казино замерло в ожидании прилива, вот-вот волна накатит. Даже кофейные автоматы и те затаились. Льют в чашки слабенький кофе. Но потом с этим делом наладится. Не сомневайся.

В кафе к нему подошла какая-то женщина и спросила:

— Можно мне до тебя дотронуться?

Уильям улыбнулся, кивнул, женщина, крашеная блондинка, прикоснулась к лацкану его пиджака пальцами с облупленными лиловыми ногтями и сказала:

— Я так и чувствовала. Оно прыгнуло с тебя на меня. — И объяснила, заметив вопросительный взгляд Фелисити: — У Уильяма сейчас полоса счастья. Он у меня на глазах за пару часов проиграл восемь тысяч, а потом вышел в плюс и выиграл тридцать.

— Неужели? — вежливо переспросила Фелисити.

— Поднимал и поднимал ставки. Вот как надо играть. А у меня, наверно, просто храбрости не хватает.

Она отошла, а Уильям сказал:

— Бедняга Кэтлин. Рожденная проигрывать.

— Я бы не уступила вот так свою удачу, — сказала Фелисити. Она уже повеселела. Отлив уходит до определенного уровня, а потом вода возвращается. Но Уильям прав: кофе бледный и жидкий.

— Иногда приходится идти на риск, — сказал он. — А знаешь, ты ведь рассуждаешь, как игрок.

— Я, должно быть, всю жизнь играю, — отозвалась она. — Просто сама этого не замечала.

За спиной у них висел плакат “Анонимных игроков” с надписью: “Выигрывающий знает, когда остановиться”.

Фелисити предложила пересесть за соседний стол, раз Уильям намерен ждать, пока накатит его удача. Но он не согласился: раз на плакате написано “выигрывающий”, значит, и тут все будет хорошо. Они остались.

Фелисити сказала:

— Пока мы ждем попутного ветра, может быть, расскажешь, почему с тобой развелась твоя последняя жена? Это что, из-за игры?

— Конечно, — ответил он. — Я не хотел тебе говорить, пока был не уверен в тебе. Некоторые люди не могут спокойно слышать про казино.

— А первые две?

— Они обе умерли. Не повезло. После этого чувствуешь себя так, будто бросаешь вызов року. У первой оказался рак, а вторая вышла, не поглядев, на мостовую. Она была много моложе меня. Шла, крепко задумавшись, возвращалась от доктора. Узнала, что беременна. Если бы я с ней пошел, этого бы не случилось. Но я тогда учительствовал. Мне надо было на работу.

— Самое ужасное в службе, — сказала Фелисити, — это что она мешает жить.

Он пожал ей руку в благодарность за шутливый тон.

— Я обращался за психологической помощью. Знаешь, чем плохи психологи? Они меня ни разу не пытались рассмешить. Если бы меня тогда кто-нибудь рассмешил, я бы скорее пришел в себя. Ты вот меня смешишь. Может, ты меня и от этого отучишь. — Он кивнул в сторону игорных столов. Новый ряд зажженных ламп манил игроков от грошовых автоматов к настоящей игре.

— А я, может быть, не захочу, — ответила Фелисити. — Мне, может, тоже это нравится.