Род князей Зацепиных, или Время страстей и князей. Том 1

Фекла не забыла своего обещания Елпидифору, пришла за ним и отвела его в свою каморку, которую она занимала за церковью Рождества у самых почти торговых рядов, нанимая уголок у дворника. Там она усадила своего бывшего любовника, поставила перед ним пирог с кашей, а другой – с ягодами; достала ендову и налила из нее чего-то в бутылку.

– Что это? – спросил Елпидифор.

– А вот попробуй! Меня научил это приготовлять один хохол, тоже из наших, запеканкой называют. Берешь ты, сударь мой, солоду, кладешь в куб вместе с оржаной мукой… – И Фекла начала рассказывать домашнее приготовление сперва вонючей раки, потом чистой-пречистой, как слеза, водки. – Эту водку сливают после в горшок на сливу или грушу, замазывают и ставят запекаться что ни на есть в жаркой печи, потом пропускают сквозь полотно.

– Скус-от такой особый, своеобычный бывает, вот попробуй! – прибавила Фекла.

Елпидифор попробовал и нашел, что хорошо, очень хорошо! Выпил с удовольствием, закусил пирогом и выпил опять.

В глазах у него заискрилось. Фекла показалась ему опять молодой красавицей, которую он поджидал, бывало, когда она уйдет от своего пьяного мужа, усыпив его.

Он посадил ее подле себя, обнял, поцеловал…

Фекла не отнекивалась, но сказала:

– Слушай, Елпидифор, сегодня твой день; я потом отмаливаться стану; но знай, что теперь я не твоя, а Божья!

– Как Божья?

– Так, вот пойдем порадеть со мной, так увидишь! Хорошо таково, отрадно! Себя не помнишь, будто на седьмом небе находишься, а тут тебя благодать Божия и осенит.

– Постой, да как же?..

– Да так! Я уж говорила о тебе Ермилу Карпычу. Он такой набожный и хорошо таково учение читает. Он у нас набольший, патриархом зовется. Я сказала, что ты был нашей двух-перстной веры и только неволей в злобу никонианцев впал и образа человеческого лишился! Теперь же благодати ищешь. Он сказал: «Приводи!» Вот на той неделе первое осеннее раденье будет, тогда и пойдем.

– Где же вы радеете?

– А вот увидишь. Сказать нельзя, язык отымется. Зарок такой. А придешь, увидишь – и знай про себя, другим не говори. Коли не достоин благодати Божией, так Бог память отнимет и не найдешь; а коли найдешь опять сам, стало, Богу угоден ты, стало быть, наш…

– Какое же такое раденье бывает?

– А вот увидишь! Таинство Божие, о нем зря говорить нельзя. Просветит Бог очи, увидишь и поймешь; а не просветит Бог, так и перед глазами будет – не узришь, и перед ушами – не услышишь и не поймешь. Во всем власть Божия бывает, и без нее не сгинет ни един волос человеческий.

Задели за живое Елпидифора слова Феклы.

Ну что бы это такое? Обряды и толкованья прежние, он знает, сам при молельне служил; а тут не то, видимо, не то! Что же такое тут? Какая там новая благодать открылась?

– Нишкни, нишкни! Говорю: о таинстве Божием зря говорить станешь, язык отнимется! Ты вот лучше скажи, что княжич-то, начал службу?

– А кто их знает, какая у них служба? Всякий вечер к ахтерке французской ездит, да к нему учителя разные ходят, наукам каким-то обучают; а еще вот солдат приходит да какой-то немчура: наденут на себя личины железные да друг в друга тоненькими шпажонками пыряют; на шпаги-то, впрочем, пуговки насажены.

– А в Филипповки княжич-то постное ел?

– Куда те постное! И нашему-то брату постное не больно на руку дается. Кроме того, что этот, как его – дворецкий не дворецкий, а как-то мудрено зовется, методель, так этот методель говорит: «Пустое, ешь что дают! Еда у нас не худая». Да и своя-то братья смеется и надуть все, оскоромить желает! Однако мне Бог помог соблюсти, я-то не оскоромился!

– То-то, великий грех! Иные Филипповки больше поста Великого почитают. Выпей еще запеканки-то, да вот пирог сладкий, с ягодами; а напредки я тебе с здешней рыбой пирог приготовлю, хорошая рыба, сладкая такая, у нас на Волге нет, сиг и лососина зовется!

Елпидифор не отказался.

– Ну, спасибо, Фекла Яковлевна, на привете и ласке, благодарю за угощенье! Мне пора!

– Куда? Посиди!

– Нет, боюсь! Завтра княжич на мошкару али бал там какой едет, так, пожалуй, утром лошадей смотреть захочет, приготовить нужно.

– Ну прощай! А на той неделе отпросишься?

– Я уж отпросился. Парамону Михайлычу оченно там какие-то немецкие рукавицы понравились, просили рубль, показалось дорого, не дал. Я взял да и купил; прихожу с поклоном да и говорю: «На старый-то Новый год дозволь к своим сходить?»

– Что же он?

– А он рассмеялся да и говорит: «Ах ты, бритая рожа, туда же, к своим! Рази хочешь, чтобы помелом вымазали? Выбрился – так отделился, сам знаешь; свои не под стать». – «Да рази я волей, Парамон Михайлыч», – говорю я. А он на это: «А ты думаешь, и я волей? Нет, такая уж тут линия подошла, ничего не поделаешь. Сходи, сходи, впрочем, и мне расскажи, что увидишь!»