Роман-покойничек

Вопрос все-таки стоял, и стоял он, примерно, так:Жили тихие пчелы в отдаленные днимедвяные игры любили онижевали цветы и трезво питалисьи их дети медведями быть не пытались.Но кондорсееремея бентампили кофе-гляссеи трубили в там-там!Но утопотомор и тердамский ерасим —— две химеры в упор, что их шкуры не красим —сен-кабе — мон-бланки — фурфурьер каравеллпрямо к солнцу взлетели под звон кампанелл.— Сколько верст к небесам?— Пруд-пруди динь-дон лесом.(Проехался б сам, да «служу интересам») —… на икарийского да птеродактиля они сели, сломав сразу три дактиля, —— и кентавр кувырком: жан-поль-жак из засады,ох-и-ах в кружевах покатились из сада:мы гуляем в полях троеполым козломбородатых нерях полномочным послом.Ну а пчелы в кудрях волосатых акацийПропадали впотьмах мистифортификаций:шопербах фейербауер бохфюх кагельгентскукототошнотворен как татайный агент.Нынче здесь — завтра там по морям до бразилийС неба зимнего падают стены бастилийПо европе скелет пробегает стучаА бежит он туда, где растет чесучаСрам не стыд — дым не выест, и дел за малымМыло в море и реки вскипают крахмаломПчел косил иван-гусь, их окуривал брехСтала совесть их лезть на глаза из прорехНе рыдать по нужде — лучше плакать по долгуНе животная проседь — едет совесть за волгуТо не дым под сюртук — грохот слез в барабанНу а мед так и тек прямо в зоб через кранСловно деготь по лапам мохнатого дядиНе для пользы — о нет! — жить продления ради…Так погибло сожительство меда и пчел.Веселись кто умен, холодей кто прочел!

— Где же здесь вопрос, когда тут одни сплошные утверждения? — спросил подходя некто в неизвестном.

Глава пятая. Бормотуха

Лафит с цымлянским.

Пушкин.

Со всех сторон покатились бочки. В бочках было упадочного цвета пойло. Свекольный сок с типографской краской. Вино, говорили, заморское — везли из Алжира обратным рейсом в нефтяных цистернах. По-молдавски напиток назывался «Солнцедар», значит «дар солнца», по-русски — «бормотуха». Русское название происходило не от возникновения, а от действия. Выпив бормотухи, человек начинает бормотать. Что-то свое высказывать, только невнятно. Горе, радость, забубенную печаль, огорчение от жизни — все вынесет наружу бормотуха в обыденных словах, у всех одинаково, тихо, без битья, в четверть голоса — очень демократическое вино. Разливали какие-то неприятные молодцы, темновато уже было, лиц не видать. Тетки тоже. Ковшами молочными по граненым стаканам, почти бесплатно. Смотрели, чтобы на землю не плескалось: «Пей до конца». Толпа покривилась к бочкам. Возникли рыхлые очереди. Иные брали по второму — хлопнут и тянутся назад, были такие, что и по третьему. Нас смешало, потом раскидало. Спереди слышалось уханье и еканье: это майорам — которые с подушечками — руки заняты — подносили в стаканчиках поменьше да ломоть лимону заесть. Через полчаса сказалось действие. Все забубнило, забормотало. Каждый нес свое, а все получалось как у всех.

— Опять, сволочи, да когда же, да где же, да что же, ты, ведь, говорю, я ведь как говорю, опять…

Часто слышались проникновенные «конечно» и «значит»: все были устремлены к конечным вопросам. Скверный Вакх непобедимо влиял, подтверждая тем версию, что божество оно простецкое, не для элиты. Все мечты сбылись. Сбылись даже мечты философов символического направления — дионисийское единство всенародно торжествовало.