Роман-покойничек

Мы молча зааплодировали. Ведекин проехался перед строем ощетинившихся манипул, потрепал по плечу префекта когорты, распек пару зазевавшихся военных трибунов, отвесил поклон невидимому орлу и повернулся к обозу, то есть к нам, грешным. Затем он слез с коня и открыл вторую серию своего цезаро-папистского болеро. Для этого он вынул несколько брошюр о влиянии сельского населения на торф, о станках, о молодежи, о роли доилок, против косоглазия в Венгрии и Польше, о хурритских заимствованиях из хеттского языка, перешедших в лулубейский, о спорте в Корее, об инвариантах в физиологии зрительного невосприятия, список дат рождения великих людей и их мыслей по этому поводу, много другого такого же гутенбергова барахла — шелухи лобноумственной чепухи, сложил все в кучу, поджег и, словно древле Аарон, задрав полы пальто и подвернув штанины, стал обходить костер, приплясывая и глумливо выкликая:

Явись! Явись! О явись!В пламени факела полыханьем перевоплощенийПокинь пергамского обличья сухую кирасуОткуда строки бабочкам шерсть букв опаляет коконОставшихся от умственности словесного векаБезумствующих заик запятых опереточной злобыКлюки ошалелой для вешних болот лихорадокНа шесте суеверий кривых и прочих подобных кикиморЯвись о явись в этот дым-мухомор эфемерныйУвы ненадолгоГенералом на свадебном танце у моли и у снежинкиДавно потускнел ископаемый лед-нафталинВерно ведь филин подмышкой не зря собирал землероекна зимнего предок запасаНо сам оказался к великому сожалению печатный обманщикЗачем вдруг вывел на радость проезжей берлоге публичныхмалюток?Потому опасайтесь похожих фальшивок и домыслов крысисториософии фактаОн костями снаружи оброс в черепаховом ватникеЗря покороблен волчицей троянских барановФразеологии новой потрепанный парус со свистомВсеми ветрами надутая кряква в вороньем гнездовьеВ трубу капитана пусть носит кукушечьи яйца из шляпыКогда-то златой молодежиА ныне из тех кто седобород раскошелиться навзничьИ даже туда же удода —И все жеЯвись! Явись! О явись!

В ответ на умелое заклинание сердцевина дыма над костром в тени головы приобрела вид свитка. Впрочем, и у свитка была невыразительная голова и ноги с копытами. На боку висела библиотечная наклейка: «Золотой Осел», сочинение Апулея. Летящие искры растекались позолотой по его нетвердой поверхности. Ведекин еще больше обрадовался, подбавил в огонь газет и затеял самую настоящую корриду против им же вызванного, нерогатого, безобидного существа:

— Вопреки всему очевидное скотоподобие этого романа на самом деле мнимое. Вы, разумеется, знатоки и, конечно, понимаете, что не об осле написан роман, но о содержащемся в нем человеке. А правильнее даже — о человеческой душе, под влиянием страстей попадающей в личину осла. Глядя на все глазами животного, профаны прельщаются милетскими пикантностями, но возвышенный смысл ускользает от них. Ведь непристойные истории — это не более как образы страстей, покрывающих тонкую суть жизни от очей помещенной в ослиную плоть Психеи. Вспомните начало повествования. Будущий осел въезжает в роман верхом на белом коне.