Роман-покойничек

— Какая, — думал я, — может быть у них почва для религии, если все их бытие — само по себе сплошное служение истине и добру и нестяжательное жертвование посторонним? Неужто и им свойственно сознание собственного несовершенства, вопреки тому, что они — как сами о том говорят — с Мировым Духом запанибрата? Во что же они верят? Какие писания могут удовлетворить и превзойти их требовательный рассудок? Если не басни о сотворении мира из вавилонского детства, если не египетские отроческие версии, если не военные — против титанов — рассказы античной юности, но — если они как люди сверхзрелые единственно разум чтят, — откуда тут место для культа? Как — и они ставят свечечки? Кладут цветочки? Бьют поклоны? А не то — страшно подумать о таких прозрачных существах — может когда-нибудь и с бараном балуются? А может нет-нет — да…?

Но разум гнал из себя особенно эту последнюю мысль, ибо в разум она никак не ложилась. Будь это так, Шамбала была бы не более не менее, как скопищем упырей, а вся их душеполезная и умопросветительная предприимчивость — одно сплошное паучье завлеканье — нет, нет и нет, не может существовать зло в подобной ясной внятности.

Однако, известия о Храме в Тайной Области продолжали назойливо тревожить мое любопытство. Я готов был сам отправиться в Шамбалу, но вспомнил о деле с инструкциями, о подозрительности тибетских властей, о расходах на дальнюю дорогу и не поехал, но продолжал строить догадки. — Если нравственное совершенство и абсолютный рассудок не оставляют места для действенной веры, — подумал я, — то может все же существовать страх потерять и то, и другое. Под влиянием этой мысли сумрак моего неведения стал приобретать иные очертания. Мне показалось, что бестелесный разум обитателя Шамбалы должен резко противиться вовлечению его в безрассудную плоть, которая своей тяжестью затемнила бы мощь проникновения и вынудила бы строить синхрофазотроны из обычных материалов: алюминия, меди, бетона и пластических масс, что резко замедлило бы скорость уяснения себе законов мироздания. Сострадательная жалость, со своей стороны, тоже не желала бы, чтобы ее жалели и ей сострадали. И благо должно было бы пониматься подобной душой в чисто отрицательном виде: как то, что ложится поперек пути плодородия и препятствует вовеществлению в тело. Культ такого блага, естественно, принимает черты, во всем противоположные знаменитым эротическим ритуалам. Это должен быть Культ Бесплодия.

Я думаю поэтому, что Храм Бесплодия в Шамбале, несмотря на чисто умственный характер сооружения и происходящих здесь действ, построен по тому же плану, что и любой другой храм. Может быть, только потолки чуть пониже. Зато много стекла, серебристого металла простенки, легкий свет неизвестно откуда и алтарь. На алтаре прозрачный колпак, а под колпаком — культовый предмет, тот самый, который эффектами своих свойств дает верующему из Шамбалы полную гарантию того, что он никогда не станет несчастным плотским созданием, не лишится достоинств, привилегий и прав свободного мыслителя и сострадальца. Этот символ свободы формой, размерами, цветом и всеми прочими качествами как две капли воды напоминает особый медицинский препарат и является им.

Я думаю еще, что морально-образовательная деятельность духовных лиц из Тайной Области должна вскоре помочь и здешнему человечеству избавиться от многих природных социальных явлений, мешающих произвольному развитию умов и нравов, или, по крайней мере, свести их результаты до равновесия малых значений.

Эпилог четвертый. Десант в Мегиддо

Сейчас трудно разобраться, каковы внешние корни решения о вмешательстве объединенных сил наций путем высадки в горячую точку, которой всеми по традиции считается долина от юго-восточной оконечности хребта Кармель к центру страны, примерно, средняя часть долины у развалин Мегиддо, там, где царь Соломон содержал кобылиц. Скорей всего, корней этих не существует, а вместо них имеются одни только привходящие обстоятельства.