Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

Глинка не участвовал в боях, но свои обязанности в народном ополчении выполнял с энтузиазмом. «Смерть для Отечества сладка, – писал он Державину, с которым познакомился, еще будучи кадетом. – И что значит жизнь в те дни, когда властолюбивые изверги, повергнув человечество в бездну неверия и разврата, мчат его по произволу своему по яростным волнам погибели и смерти?» Критикуя Наполеона, он рассматривал вопрос в более широком плане. «Какую пользу приобрели мы от мнимого нашего просвещения? Усугубило ли оно счастие наше? приемля сие слово в смысле жизни умеренной, семейственной, в союзе родства, дружества? – вопрошал он и сам же с убеждением отвечал отрицательно. – Умствователи, <…> которые <…> хотели низвергнуть алтари Бога, веры, <…> потрясли правила и нравы Русской земли. Слава тем, которые воскресят Россию в России! то есть возобновят любовь, исключительную любовь к простым нравам, к вере и к Богу»[188].

В обществе Глинка чувствовал себя одиноко. Поскольку его знакомые дворяне не признавали духовных ценностей, привитых ему в кадетском корпусе, он стал искать тех, для кого они имели бы значение, и нашел таковых среди простых крестьян, к которым он привык относиться с уважением благодаря своему воспитанию. Он не принадлежал к какой-либо определенной социальной группе, так как утратил связь с сельской жизнью и не ступил на путь служебной карьеры, типичный для его класса, хоть и получил элитное образование. Эту пустоту в своей жизни он заполнил, отождествляя себя со всей русской нацией в целом, и в первую очередь с теми традиционными сторонами народной жизни, которые были наиболее далеки от его личного опыта. Подобно Александру I, пришедшему в конце концов к религиозному мистицизму, Глинка хотел жить, подчиняясь строгим этическим нормам, но ему не хватало знаний и интеллектуальной дисциплины, чтобы найти связь между своими идеалами и действительностью. В личной жизни он был готов к любому самопожертвованию, но его романтические националистические взгляды на общество, которые он отстаивал с упрямой решительностью, оказывались зачастую слишком упрощенными. Видя вопиющие недостатки современного общества, он избрал объектом поклонения допетровскую Русь, когда усвоенные им моральные ценности были, как ему казалось, реальностью, а Россия еще не подверглась «поддельному просвещению», лишившему многих русских дворян, включая его самого, их национальной идентичности. Как и Шишков, Глинка идеализировал мифическое прошлое, якобы не затронутое нравственной коррозией и не знавшее душевных сомнений. Он отвергал просветительскую идею прогресса и верил, что в прошлом существовал золотой век социальной гармонии. Эту гармонию, полагал он, обеспечивало патерналистское христианское правление добродетельного царя и не менее добродетельных бояр, воплощавших чисто русские моральные и духовные качества. Крепостничество было благотворно, так как оно давало возможность дворянам осуществлять руководство крестьянами с отеческой мягкостью. В 1806–1807 годы Глинка окончательно уверовал в то, что его миссия – напомнить русским людям о золотом веке и освободить их от европейских духовных оков. На место жестокости и самодурства должны прийти альтруизм и забота о слабых и невинных. Дворянство, вернувшись к своим патриархальным корням, нравственно очистится и оставит декадентскую привычку к роскоши и паразитический образ жизни, появившиеся с тех пор, как Петр III отменил в 1762 году обязательную службу для дворян. Оружием Глинки в его крестовом походе стал ежемесячник «Русский вестник» [Бочкарев 1911: 209–210; Попов 1987: 5–9][189].

По окончании войны 1806–1807 годов Глинка вернулся в Москву и впервые взглянул на древнюю столицу как на хранилище русского прошлого и величия России. «В этом расположении духа задумал я издавать “Русский вестник”, <…> главною целью [которого] предположил я возбуждение народного духа и вызов к новой и неизбежной борьбе», – писал Глинка [Глинка 1895:220]: ведь Тильзит, как он полагал, был лишь временной передышкой. Он восхищался «Мыслями вслух на Красном крыльце» Ростопчина и с радостью воспринял желание графа сотрудничать с новым журналом. Между ними установились прочные взаимоотношения. В феврале 1808 года Глинка посетил Вороново, где хозяин развлекал его воспоминаниями о суворовских походах (опубликованных впоследствии в «Русском вестнике») и о царствовании Павла I[190]. Это были любимые темы разговоров Ростопчина, и Глинка слушал его с жадным интересом [Глинка 1895: 220–226].