Ромен Гари, хамелеон

Меня упрекали в языковых ошибках. Я стремился написать жесткую, откровенную, правдивую книгу, полную внутренней силы. Если бы я оттачивал стиль, эта книга превратилась бы в безжизненную аллегорию, формальное построение в духе По, Ален-Фурнье, Жюльена Грака. Я ставил перед собой совершенно иную цель: я стремился придать своему роману мощь, пусть даже ценой ошибок. Но чтобы из этого делать вывод, что я не знаю французского! Если Гонкуровская премия не является для них достаточным доказательством, могу сообщить, что в лицее на протяжении семи лет был первым во французском языке.

И со свойственным ему чувством юмора заверил самого Клебера Эденса в интервью для «Пари-пресс»: «Я не издеваюсь ни над слонами, ни над французским языком»^{433}.

Инициатива Эденса была подхвачена и другими критиками, которые присоединились к его претензиям, так что долгое время Гари был предметом ожесточенных споров между почитателями его таланта и теми, кто отказывался считать его полноправным французским писателем. Так, Робер Кантерс, участвуя в одной литературной передаче, заявил: «Г-н Гари — интересный писатель, но пишет он на молдовалахском языке»^{434}.

Здесь уместно процитировать Эльзу Триоле, которая, приехав в Москву к своей сестре Лиле Брик, пожаловалась:

Я сделала всё, что могла, чтобы вписаться во французское общество, но для французов я всё равно осталась иностранкой^{435} <…> Если эмигрант проникается любовью к своей новой стране, эта любовь всегда несчастна <…> Для любви нужно, чтобы вас было двое, но коренной житель никогда не отвечает любовью на любовь иностранца^{436}.

Кармен Тесье распространяла клевету на Гари, сравнимую разве что с шумихой, которую создали вокруг «Европейского воспитания» в связи с Премией критиков. Тогда был пущен слух, что Гари нашел рукопись в кармане погибшего польского летчика, служившего в рядах Королевских ВВС. Точно так же теперь Кармен Тесье в своей знаменитой колонке «Сплетни» в газете «Франс-Суар» заявила, что 440 страниц окончательного варианта «Корней неба» представляют собой результат обработки романа Жаном Лемаршаном и Альбером Камю. Эта ложь — из которой, между прочим, следовало, что Лемаршан и Камю пропустили не одну ошибку, — вывела их из себя настолько, что они даже направили гневное письмо главному редактору «Франс-Суар» Шарлю Гомбо.

В ответ Шарль Гомбо заявил, что отныне ни строчки не напечатает об Альбере Камю, разве что его некролог поместит^{437}.

А Гари не простил Кантерсу, что он дал пищу для клеветы Кармен Тесье на страницах «Франс-Суар». Столкнувшись с ним однажды в ресторане «Липп», он дал ему пощечину.

Упорство, с которым Кантерс и Клебер Эдене преследовали Ромена Гари, считая себя поборниками чистоты французского языка, а его — иностранцем, осмелившимся этот язык калечить, достойно сожаления. Тем более огорчительно, что они так и не увидели в его творчестве влияния таких мастеров русской литературной традиции, опиравшихся на народное творчество, как Гоголь, Лесков, Зощенко.

Однако происки критиков не изменили мнения читателей. В результате было продано 185 тысяч экземпляров «Корней неба».

И Ромен, и Лесли приехали в Париж практически без гроша. Какое-то время им ссужал деньги консьерж гостиницы «Пон-Рояль». А теперь Гари должен был принимать всех, кому был обязан внезапно свалившейся на него славой, — представителей литературной, политической и дипломатической элиты. На 22 декабря был назначен большой ужин, заказанный у знаменитого ресторатора Скотта с улицы Клебер. Поскольку у Гари не было своего жилья в Париже, друг писателя Жан де Липковски, тоже почитатель генерала де Голля, предоставил в его распоряжение семь из четырнадцати комнат своего великолепного особняка на бульваре Сен-Жермен.