Ромен Гари, хамелеон

Нужно ли будет в тридцатом издании моей «Литературы» упоминать автора «Леди Л.» в числе видных еврейских писателей? Разве он уже не является крупнейшей фигурой «еврейского Ренессанса», ознаменовавшего прозу послевоенных лет — фигурой, значение которой упорно не желают замечать критики? <…> Отсюда непонимание Гари со стороны французских критиков. Стоит ему попытаться перенести во французский язык достижения «варварских» языков или употребить кальку с русского, испанского, английского оборота, как на него набрасывается какой-нибудь «ученый педант» (по выражению самого Гари), упрекая его том, что он «не владеет французским языком»^{457}.

Тем временем в Лос-Анджелесе Леси Бланш завершила свои «Сабли рая» — исторический очерк об имаме Шамиле и мятежных кавказцах:

Тот, кто пишет о Кавказе, говорит о крайностях, а тот, кто пишет о России — о сущности русской души, — говорит об излишествах. На Кавказе эти две души слились в битве, и это имело ужасные последствия.

История жизни Шамиля, потомков которого Лесли разыскала в скромной квартирке на берегу Босфорского пролива, — часть истории расширения Российского государства, периода так называемых мюридских войн. Шамиль и его наводившие ужас на врагов воины вели священную войну с Россией: каждый взмах саблей приближал их к раю, обещанному Аллахом. Отрубленные головы, правые руки, уши врагов служили разменной монетой. Чем отважнее был молодой джигит, тем больше человеческих голов и рук висело у его седла и тем больше ушей было нанизано на его хлыст. Левые руки почти не имели никакой цены — потеря одной руки не мешала кавказцу воевать. Но известно, что наибы — воины-монахи, привлеченные Шамилем в его армию фанатиков, — никогда не сдавались врагу живыми. В мрачных горах Дагестана, на границе христианского мира с мусульманским, поражение от них терпели отряды царской армии.

Прочитав «Сабли рая», Гари направил Лесли, которая гостила в Лондоне у матери, восторженную телеграмму: «Это необыкновенная книга, она войдет в классику. Восхищен»^{458}.

Обретая определенную известность, Гари стал меняться. Вместо обходительного, неловкого и часто наивного молодого человека возник тяжелый субъект с непомерным себялюбием, как пишет Лесли Бланш: «…Римский император, впадающий в безумие, является всё чаще… Эгоизм, который поощряла в нем мать, начал разрастаться до угрожающих размеров. Его безразличие к чувствам окружающих порой граничило с жестокостью»^{459}.