Ромен Гари, хамелеон

В этом романе художественный вымысел тесно переплетается с историческими казусами; много заимствований из русской литературы, приблизительных цитат по памяти. Увлекшись раскручиванием интриги, Гари не слишком заботится о точности этих вкраплений. Так, он пишет о лесе в селе Лаврово, стоявшем «посреди древних русских дубрав». Но в русских лесах, как известно, больше хвойных деревьев и берез, чем дубов. В действительности Гари опирается на воспоминания о польских лесах под Свечанами, недалеко от дома его бабушки и дедушки по материнской линии. Аналогично и Санкт-Петербург на всем протяжении повествования укрыт снегом — ведь именно так обычно изображают Россию, а вот эпизоды из детства описаны с силой и яркостью реально пережитого. В особняке купца Охренникова, пишет Гари, дети спят на фаянсовых печах. Но на печах спали только в деревенских избах. Гари также упоминает «кишиневский синедрион». Но в Кишиневе, столице Бессарабии, а с 1940 года — Молдавии, никогда не было синедриона. У Охренникова каменный дом. В Санкт-Петербурге же не было зданий из отесанных камней, даже Зимний дворец сложен из кирпича. В доме Охренникова на двери висит ржавый замок, якобы оставшийся от «каменных мешков» Ивана Грозного. Но в России не было «каменных мешков». Равно как и в Венеции — дожа Фосколо.

Можно привести и другие примеры несоответствий: например, в «Мемуарах княгини Столицыной» партия в шахматы, «сыгранная 22 октября 1735 года во дворце виконтессы Чердатовой в Москве», через три страницы продолжается… уже в Санкт-Петербурге. Кроме того, запорами страдала не Екатерина II, а Елизавета Петровна^{668}.

Увлеченного рассказчика Гари не особенно волнует и хронология — он лишь создает иллюзию правдоподобия. Так, по сюжету Марио Зага родился в 1717 году, а умер в один год с гильотинированным французским поэтом Андре Шенье. В предыдущей же главе Гари пишет, что во время проведения в Москве вышеупомянутой шахматной партии Марио было девять лет, хотя ему должно было исполниться уже восемнадцать.

Роман содержит множество отсылок к любимым писателям Гари. Так, в ложе миланского театра «Да Скала» мы видим одного француза, некоего г-на Бейля, который «через слово вставляет какое-нибудь английское выражение». Это Стендаль: он жил в Милане в 1814–1821 годах. В другом месте речь идет о «драгоценных камнях Калиостро, переданных кардиналу Рогану с последствиями, губительными для трона Франции». Этот поворот сюжета Гари заимствует у Александра Дюма — вспомним историю с ожерельем Марии-Антуанетты, что скомпрометировало королеву и уронило честь французской короны.

Но в действительности этот роман — скрытая автобиография.

Роже Гренье, которому книга очень понравилась, писал аннотацию на задней обложке «Чародеев».

«Чародеи» вышли в свет в 1973 году^{669}, Ромен Гари тяжело переживал «разнос», устроенный этой книге Жаклин Пиатье^{670} в «Монд». Он жаловался Роберу Галлимару:

«Писать романы становится преступлением».^{671}

Жаклин Пиатье не покидала Гари. До такой степени, что даже в книге «Ночь будет спокойной» он недобрым словом вспоминает ее критику «Чародеев».

Однако Жаклин Пиатье была очень внимательным читателем Ромена Гари и в большинстве случаев не скупилась на похвалы. Но именно «Чародеи» ей не понравились: на ее взгляд, этот роман совершенно лишен

очарования. Оригинальная речь в защиту искусства и художественного вымысла, ибо только они, утверждает автор, способны отвлечь человека от мыслей о смерти и ужасах Истории! Но после стольких фокусов эта идея воспринимается как очередная выходка писателя-паяца, так что пафос оборачивается шутовством. И тогда натужный смех Ромена Гари звучит обреченно^{672}.

Но не все критики недооценили этот роман. Так, Клодин Жарден писала в «Фигаро»: